— Как хочешь. Вообще-то я кататься умею.
Харьяс собрала мужу чемодан, накрыла на стол. За обедом она сказала:
— У меня скоро кончится отпуск… Мне так хотелось Сереже показать Чебоксары, повидать Ануш.
— А что, езжайте, — тотчас согласился Кирилл. — Сережа, хочешь съездить в Чебоксары?
— Нет, нет, без тебя мы не поедем, — решительно возразила Харьяс.
— Тогда давай сейчас пошлем им с Ягуром телеграмму. Они ведь еще не знают о наших семейных новостях.
— Нет, Кирилл, мы уж лучше как-нибудь к ним съездим. Вот вернешься из Москвы и съездим. — И, помолчав, добавила: — Я до сих пор не могу представить Ануш женой да еще Ятманова. Я так ясно вижу со в роли женорганизатора, защищающей права угнетенных чувашек! Знаешь как ее боялись мужчины!
— Кем она теперь работает?
— В издательстве. В позапрошлом году, когда мы с профессором Верхоленским у них останавливались, она задержала книгу, которую разрешил к изданию Ягур. Вот была комедия. Она при нас отчитала мужа за притупление политической бдительности. Он шутливо поднял руки, дескать, признаю себя побежденным и сказал: «Ануш, и к чему ты вооружалась вилами, твой язык страшнее пистолета». Я думала Ануш обидится, а она, довольная такая, ответила: «То-то, мужчины, не забывайтесь, наше, бабье, оружие всегда при нас и наготове!»
Когда вышли из-за стола, Сережа отпросился на улицу, Харьяс виновато сказала:
— У меня, Кирилл, все не было времени рассказать тебе о горе Моники… На родине при каких-то трагических обстоятельствах погиб ее муж, Лилиенталь.
— Жаль. Интересный был человек, — с искренним участием проговорил Кирилл. Он вспомнил о том, как ревновал к нему Харьяс, но сказать об этом сейчас не решился.
— Да… И Моника — такая молодая, и вдова. В нее когда-то был влюблен Иревли… Напрасно она тогда не вышла за него, — по-женски рассудила Харьяс, жалея подругу.
— Насколько мне известно, Леонид был влюблен в тебя, — не выдержал Кирилл.
— Боже мой, ну к кому только ты меня не ревновал?! — шутливо упрекнула она. — Неужели ты будешь и теперь таким же ревнючкой?
— Еще ревнивей, моя Дездемона! — сдерживая смех, прорычал Кирилл. Но Харьяс поняла, за шутливой формой скрыто серьезное содержание. Однако это ее ничуть не огорчило.
Она подошла к мужу, положила руки ему на плечи. Он поцеловал ее.
— Если бы ты знала, как мне не хочется от вас уезжать!
За неделю, которую Харьяс провела вдвоем с сыном, она многое узнала о нем. Сережа рассказал, что он помнит себя с тех пор, как попал в детский дом. Его удивило, что вокруг него стало много детей, совсем маленьких, как он, и больших.
Домики, в которых они жили, стояли в лесу, а рядом протекала большая-большая река. Наверное, Волга.
Иногда их водили на прогулку в лес или на берег реки. Воспитательница его любила и всегда водила за ручку. Возможно потому, что он был меньше других, а, может, еще почему. Одно несомненно, Сережа на всю жизнь запомнил доброту этой женщины. Потом детский дом расформировали, и Сережа со своими сверстниками был переведен в другое место. Там, под Казанью, он и жил все годы.
О том, что у него есть родители, Сережа не подозревал. Думал, что сирота, потому-то и попал в детский дом. И все же иногда ему казалось, что и у него где-то есть мама. Случалось же, что находились папы или мамы у мальчиков и девочек, которые также были уверены, что у них в том, большом мире никого близких нет.
Харьяс, слушая сына, вытирала слезы, Сережа ее утешал:
— Ну, не надо, мама. Ведь вы нашлись, и все хорошо.
— А друзья у тебя там были?
— Ну, а как же! Полно. Но самые близкие — Мансур, Олежка, Саша. Мы все занимались в кружке юных техников.
— Сынок, напиши им, пригласи в гости. Мне хочется для них что-нибудь сделать, чем-нибудь порадовать.
— Нет, мама, не надо. После этого им там будет еще трудней. Они будут скучать по… по домашней жизни.
Харьяс не переставала изумляться: откуда у ребенка такие зрелые чувства и мысли?
Однажды на имя Сережи пришло письмо. Адрес на конверте был написан почти детским почерком. Решив, что это весточка из детского дома, Харьяс положила письмо на стол сына. Как ей хотелось, чтобы он побыстрее вернулся от Христовых где играл со Славиком, прочитал письмо и поделился с нею новостями!
Вечером за ужином Сережа рассказал ей, что они мастерили со Славой, о чем спорили с ним, как дядя Тодор учил их читать по-болгарски… А о содержании письма — ни слова.
Харьяс стало грустно. Неужели между нею и сыном никогда не установятся полные доверия отношения?
Через несколько дней, перелистывая томик стихов Пушкина, она увидела в нем фотокарточку девочки. Круглое, симпатичное личико, ясные светлые глаза, высокий лоб. Харьяс тотчас узнала ее — это же Тамара, дочь лесничего Элле, с семьей которого они познакомились в тот памятный вечер, когда приехали за Сережей.