— Как не помнить? Помню.
— А тебе не приходилось в те времена встретиться с одним военнопленным болгарином Тодором Христовым?
— Нет, такого не помню.
— Подумай, может, в лесу встречал или на пасеке?
— Тогда много разного люда шлялось, разве всех запомнишь.
— Он такой высокий, красивый мужчина… Большие глаза, густые черные волосы…
— Нет, не встречал я такого.
— Видишь ли, белые хотели болгарина Христова расстрелять, а какой-то солдат Мирокки отпустил его.
Старик долго молчал, как бы борясь с искушением признаться и в то же время чего-то побаиваясь.
— Было такое дело. Собрали белые нас, всех здоровых мужиков, надели военную форму, дали ружье и в лес погнали. Да разве ж это жизнь, как звери какие, день и ночь хоронились в лесу. Ну вот мы с земляком и сбежали. Больше месяца в дезертирах ходили… А потом в Красную Армию пошли. Теперь, как ты думаешь, не будут за то наказывать?
— Да за что же вас наказывать? Вы же от белых ушли! — подбодрил его Иревли.
— Смутное было время. Не сразу поймешь — кто за кого воюет и куда тебе лучше податься.
— Значит, ты был как раз в том алатырском лесу, где белые приговорили Христова к расстрелу. Вспомни-ка, не ты ли спас ему жизнь?
Мирокки снова умолк, только его узенькие выцветшие глаза испуганно метались из стороны в сторону.
— После революции многие военнопленные отправились домой, а Тодор Христов остался в нашей стране. Он, как и ты, записался в Красную Армию и воевал с белыми. Потом работал шахтером в Донбассе, теперь живет в Вутлане. Младшего сына в честь своего спасителя он назвал Мирокки. И вообще, очень хороший, уважаемый человек.
— Рядом с одним хорошим ходит десять плохих, — попробуй разберись, кто какой, — тихо промолвил старик.
— Ты, дедушка, совершил героический поступок, рискуя собственной жизнью, спас человека. Чего же скромничать?!
— Старое ворошить — душу теребить. Что было, то сплыло. Как я могу теперь сказать, кто и за что расстреливал людей. Смута была.
— Но ты в то трудное время правильно вел себя. За Советскую власть воевал. Хорошего человека спас… Это куда важнее, чем вот это твое изобретение. Вспомни-ка, как все было. Я о тебе в газете напишу, все будут знать, какой ты герой!
Старик испуганно затрясся, побледнел:
— Не губи ты меня, пожалуйста, не пиши в газету. Мало ли что было в революцию! — взмолился Мирокки и, вскочив с дивана, схватил свою «вечную мельницу», готовый сбежать.
— Странный ты человек, дед Мирокки, не понимаешь, что страна должна знать своих героев, — не скрывая досады, заявил Леонид. — Если б ты знал, какому замечательному человеку спас жизнь! Да, послушай, дедушка, этот самый Тодор Христов, между прочим, может помочь тебе усовершенствовать твою мельницу. Он специалист во всех ремеслах. Ну как? Хочешь повидаться с ним?
— Повидаться-то можно. Почему не повидаться? — начал сдаваться старик. — А ты точно знаешь, что он сделает медную ось?
— Да для него это раз плюнуть! И медную ось сделает, и подшипник достанет…
— Ну, ну… если так, и впрямь он хороший человек… об одном прошу тебя, Леонид, не губи меня, не пиши в газету. Как-никак земляком я тебе прихожусь.
Иревли успокоил Мирокки и пообещал завтра же вместе с ним поехать в родную Чувашию. А сам побежал в редакцию газеты.
— Это будет такой материал, такой материал!.. — убеждал он редактора. — Любая центральная газета напечатает!
Редактор охотно подписал ему командировку.
Прямо из редакции Леонид поехал на дачу в Малаховку к жене и новорожденному сыну. Моника, как он и подозревал, не пришла в восторг от новости: вместо того, чтобы взять, наконец, отпуск и провести его с семьей на лоне природы, ее муж снова рвется в командировку.
— Ты хоть Сережу привези сюда, — попросила она. — Что он будет делать один в пустой квартире? Да и питается, наверное, кое-как, всухомятку. Готовиться к экзаменам здесь тоже можно.
Леонид возразил — мальчик часто ездит в техникум на консультации и вот-вот начнутся экзамены.
— А пообедать можно и в столовой. Я свожу его в ближайшую, что у Никитских ворот.
— Я немножко беспокоюсь за квартиру, приведет кого-нибудь или оставит открытой…
— Да что ты! Парень он умный, дисциплинированный, на него вполне можно положиться. Да и я вернусь из Вутлана через три-четыре дня…
На следующий день Иревли и Мирокки уже мчались в родные края.
— А твои начальники не будут тебя ругать за то, что провожаешь меня? — поинтересовался старик.
— За что же меня ругать? Я взял отпуск и еду к землякам в гости, — солгал Леонид, чтобы усыпить подозрительность и недоверие Мирокки.