Как только Анатолий завел патефон, Зина положила руку на плечо Аполлона и закружилась с ним в вальсе. На следующий танец ее пригласил Кугаров, высокий, по-военному подтянутый, он щелкнул каблуками своих блестящих, как зеркало, сапог, галантно поклонился. Зина, сияя улыбкой, вспорхнула со стула.
Кугаров танцевал с необыкновенным вдохновением. И, как показалось Яндураеву, да и не одному ему, чрезмерно энергично сжимал хозяйку в своих объятиях.
На краковяк Кугаров вновь пригласил Зину. Анатолий, взревновав не на шутку, остановил патефон.
— Что случилось? — Зина, сияющая, раскрасневшаяся, подбежала к мужу.
— Иголка затупилась, пластинку царапает.
Заменив иглу, Анатолий поставил другую пластинку. Это была старинная чувашская песня. Расчувствовавшийся Кугаров, явно не подозревая за собой никакой вины, подошел к патефону и стал подпевать.
Зина тем временем сбегала на кухню, принесла поднос с чайными чашками.
Все вернулись к столу, стали пить чай. Хозяйка предлагала печенье, варенье и другие сладости.
Анатолий заметил, что не только элегантный Кугаров не сводит с его жены очарованного взгляда. Но не ревновать же Зину ко всем! Значит, такая уж она у него красивая, милая, очаровательная женщина! И захмелевший Яндураев почувствовал себя самым удачливым и счастливым мужем.
И вдруг резкий неожиданный звонок в квартиру.
Анатолий, заподозрив что-то недоброе — гостей он больше не ждал, в такое неурочное время по пустякам беспокоить его не будут, — подбежал к дверям.
— Кто? Кого нужно? — спросил он через дверь.
— Милиция. Откройте.
Яндураев повернул ключ в замке.
Вошли два милиционера.
— Просим прощения за вторжение, — сказал один из них. — Но нам нужен гражданин Кугаров. Нам сказали, что он у вас.
— Да, он здесь, — ответил Анатолий. — Но в чем дело? — Тотчас исчезли и легкое опьянение, и сознание собственной исключительности.
Гости испуганно умолкли, вопросительно переглядываясь.
Кугаров вышел вперед. У него мелко стучали зубы, дрожали руки. Подковообразный шрам побелел, как обведенный мелом.
— Что вам от меня надо? — срывающимся голосом спросил он.
— Вы арестованы.
— На каком основании?! Вы не имеете права! Я протестую!
— На основании вот этого ордера на арест, — ответил тот же работник милиции, старший в чине. — Вы подозреваетесь в убийстве крестьянина Мирокки…
— Это клевета! — выкрикнул Кугаров. Его маленькие узкие глазки скользнули по лицам гостей, но на них он не увидел ни сочувствия, ни поддержки.
— Выходите, — услышал он распоряжение. Оба милиционера с пистолетами наготове последовали за ним.
— Не Кугаров он, а Курганов, белый офицер. Я вспомнил! — воскликнул Христов. — По его приказу меня должны были расстрелять! Бедный Мирокки! Это я виноват, что вовремя не разоблачил этого бандита, я! Когда нас встречали на вокзале, он подошел ко мне… Я долго думал, где видел это лицо со шрамом! И не мог вспомнить. А вот сейчас, вдруг, сразу… Товарищи, я иду в милицию!
Гости, испуганные, отрезвевшие, стали расходиться по домам.
Зина обняла мужа, зашептала:
— Ой, нехорошая это примета… Перед тем как нам приехать, убили человека. В день нашего новоселья, да еще и у нас в квартире, арестовали убийцу. Как бы не случилось чего с тобой, Толя. Работа ответственная, люди разные, и кругом дремучие леса… Мне так страшно, так страшно…
29
Новый директор химзавода оказался энергичным, деятельным человеком. Очевидно, сказывалась столичная школа. Он перевел свой рабочий кабинет в более просторную и удобную комнату, на ее двери появилась табличка: «Директор. Прием по личным вопросам с 9 до 12 часов».
— Я заведу здесь московские порядки, — любил повторять Анатолий.
Он принял меры по ускорению затянувшегося монтажа новых агрегатов в рудодробильном цехе, поддержал предложение о реконструкции сушильного аппарата. С помощью Аполлона Сурманчова создал свою, заводскую типографию. И вот вышел первый номер многотиражной газеты.
Яндураев поддерживал самую активную связь с Москвой, он бывал там не реже одного-двух раз в месяц. Зина всегда его сопровождала. Пока муж ходил по учреждениям, она делала покупки, развлекала тетушку, приобретала билеты то в кино, то в театр. К вечеру, когда Анатолий возвращался в Мытищи, она кормила его столичными деликатесами и, приодевшись, тащила снова в Москву.