— Раз-два-три, — отсчитал он, уводя ее за собой и продолжая шептать. — Раз-два-три.
Элиза молчала. Даниэль был намного выше, и ей пришлось задрать голову, чтобы хотя бы видеть его лицо, в тусклом освещении казавшееся необычно красивым. Неловко улыбаясь друг другу, они кружили по широкому коридору, со временем все больше и больше набирали скорость. Страх и волнение исчезли — осталось только приятное покалывание внутри, как будто бы Элиза каталась на качелях, стремясь улететь как можно выше, в самое небо, и ей хотелось верить, что Даниэль испытывал то же самое.
— Сюда не хватает вашего друга со скрипкой, — сказал он весело.
— Откуда вы знаете, что он мой друг?
— Габриэль сказал.
— Мы можем пойти в «Мельницу» в следующий раз.
Даниэль рассмеялся, но тут же осекся, взглянув вперед. Элиза обернулась и, увидев в начале коридора красный силуэт, тут же отпустила своего партнера и отскочила на несколько шагов, хватаясь за оставленную в углу метлу, пытаясь притвориться, что все это время она подметала, пусть в этом и не было никакого смысла. Громко стуча тростью по полу, барон подошел к ним и смерил обоих недовольным взглядом, особенно долго задержавшись на Элизе, уткнувшейся в пол. Это была первая ее по-настоящему серьезная провинность, которую Александр заметил. Гостю он, может, ничего не сделает, а ей наверняка нагорит по полной, прямо как дома.
— Нам пора, — сказал он Даниэлю. — Пойдем.
— Как… Как скажете.
Бросив на Элизу разгневанный взгляд, он махнул рукой и молча пошел обратно, к лифту. Уходя вслед за бароном, Даниэль обернулся, прошептав что-то, но она не услышала. По крайней мере, хоть несколько минут им было весело, даже если за эти несколько минут придется понести наказание — оно того стоило.
Они не явились на обед, и к вечеру Элиза уже начала волноваться. Больше всего она боялась, что однажды внизу случится беда, а она об этом даже не узнает, пока сама не решится спуститься на лифте, преодолев страх не столько перед бароном, сколько перед самой машиной, до сих пор заставлявшей ее вздрагивать от шума. В голове у Элизы проносились самые страшные картины: и неожиданный обвал, и неудача при эксперименте, и даже то, что красное нечто могло оплести собой двери и шестерни лифта, либо вовсе не дав им подняться, либо обрушив клетку подъемника на полпути. Когда в зале снова раздался тяжелый скрип, она выдохнула с облегчением, молясь, чтобы они добрались до верха благополучно.
Лифт остановился, и Элиза осторожно выглянула из-за угла. Александру не нравилось, когда она ошивалась поблизости, но сделать со своим любопытством она ничего не могла, как бы ни старалась. Ей хотелось быть уверенной, что все хорошо и они оба целы, и на этот раз чутье ее не подвело. Когда створки открылись, из клетки, спотыкаясь, вышел Даниэль, выглядевший по-настоящему страшно. На его лице застыло странное выражение, похожее не то на ужас, не то на восторг, а руки и белая рубашка, за которую он держался, были окровавлены. Александр, невозмутимый, вышел следом, беря его под руку и буквально утаскивая за собой.
Элиза спряталась в угол, надеясь, что ее не заметят. Не глядя по сторонам, они прошли мимо, и она видела, как барон увел Даниэля в гостиную, а затем вышел через какое-то время. Он выглядел усталым, но вместе с этим — странно спокойным, как будто не произошло ничего необычного. Когда он заметил Элизу, его лицо вновь стало жестким и мрачным.
— Элиза! — сердито окликнул он. — Что вы там делаете?!
— Я… Я ничего, я просто убираюсь…
— Вы здесь убираетесь с самого утра. Идите к себе!
— Как прикажете, — Элиза поклонилась. — Господин, а что с…
— С ним все хорошо, — перебил Александр. — Ему нужно отдохнуть. Не беспокойте его, и меня тоже.
Он ушел в свой кабинет, хлопнув дверью. Элиза осталась одна посреди зала, казавшегося как никогда огромным, пустым и жутким в своей постоянной прохладе и неестественном освещении. Рассеянно взглянув на пол, она увидела капли крови, тянущиеся от лифта до самой гостиной, и пошла за тряпкой. Что бы она ни чувствовала к Даниэлю, с его появлением в Бренненбурге что-то как будто сломалось. Барон стал злее и нервнее, появилась эта гадость по углам, даже Гертруда стала намного тише, и иногда Элизе казалось, что даже в фонтане завелась плесень, которая проникла не только в щели между старыми кирпичами, но и в самих обитателей замка.
Она вымыла пол и бросила тряпку в огонь. Крови было не так много, но ее передергивало от отвращения от одного только прикосновения к окровавленной ткани. Пусть Элиза всю жизнь росла на ферме и умела забивать мелких животных вроде куриц и кроликов, вид человеческой крови она не переносила — в ее голове всплывали воспоминания о Фридрихе и его пьяных посиделках с друзьями, которые несколько раз заканчивались поножовщиной.
Закончив с делами, Элиза вернулась в свою спальню и села на кровать, обняв себя за плечи. Ей было по-настоящему страшно и тошно, как в день, когда пришел отец, и больше всего на свете ей хотелось, чтобы рядом был хоть кто-нибудь. От одиночества и осознания того, как мало она значит в этом огромном, огромном замке, Элизу била тяжелая дрожь. В голову пришла мысль уйти в город, чтобы хоть немного побыть среди нормальных людей, с Габриэлем, который никогда не отказывал ей и не прогонял, но даже у него появились от Элизы секреты, и в последнюю встречу между ними снова висел разговор о бунтовщиках, которого верховой избегал слишком открыто.
Она легла на заправленную постель, чувствуя, как слезы вытекают из глаз сами по себе. Элизе не хотелось знать никаких тайн. Ей не хотелось слышать ничьих разговоров, она просто хотела, чтобы все было так, как две недели назад, когда самой большой ее проблемой были нестиранные гобелены, закончившаяся мука и непонятные слова в очередной книге. Ей хотелось, чтобы Александр снова стал странноватым стариком, посреди дня задававшим ей случайные вопросы о прочитанных книгах и игравшим по вечерам на пианино, и не было бы никакого Клааса, никакого письма из Лондона и никакого Даниэля.
Элиза жалела его настолько искренне, насколько была способна. Даниэль ей нравился, и ей хотелось помочь и ему тоже, сделать что-то, чтобы он отпустил наконец профессора и сгинувшую экспедицию. Каждый раз, выводя его из пустых коридоров и заброшенных залов в обитаемую часть замка, Элиза слушала его отрывистые, неловкие рассказы о том, какой замок на самом деле древний и сколько всего в нем могло произойти. Каждый раз, когда Даниэль ловил на себе ее взгляд во время завтрака, то незаметно улыбался в ответ. Рядом с ним Элиза чувствовала себя счастливой, но это счастье, недолгое и мимолетное, вряд ли стоило страха и неопределенности, которые шли с ним рука об руку.
Насухо вытерев глаза, она встала с кровати, поправив за собой покрывало, и отправилась на кухню. Вряд ли барон и его гость явились бы в столовую для ужина — наверняка Александр снова заперся в своем кабинете до самой ночи, а что происходило с Даниэлем, она даже представить не могла. Скорее всего, внизу произошло что-то жуткое, такое, о чем ей никогда не расскажут, и единственное, что Элиза могла сделать — хоть как-то позаботиться о нем. «О них обоих», — напомнила она себе. Александр, кем бы он себя ни считал, тоже не был сделан из железа.
С готовкой она управилась быстро, даже быстрее, чем обычно, и первым делом решила отправиться к барону. Оставлять ужин перед дверью кабинета было для нее привычным делом — к тому же, Элиза надеялась, удастся хоть немного с ним поговорить. Зайдя в короткий коридорчик, она глубоко вздохнула, пытаясь побороть взявшееся неизвестно откуда волнение. Подойдя к столику, она прислушалась: из-за закрытых дверей доносился звук шагов и приглушенного голоса, как будто Александр говорил сам с собой, но слов она разобрать не могла. Когда Элиза поставила поднос, дверь неожиданно распахнулась — барон стоял на пороге, глядя на нее исподлобья.