Всеволод Кочетов клялся на съезде:
— В служении народу, в служении делу партии видим смысл своей деятельности и мы, советские писатели. Мы были, есть и всегда будем верными помощниками партии во всех ее начинаниях, во всех ее великих работах.
Но перебираться из столицы назад в деревню или рабочий поселок не хотели в первую очередь самые приближенные к начальству писатели. Они и служили власти ради того, чтобы иметь возможность переселиться в столицу, получить квартиру и дачу. Они вовсе не желали, чтобы идея Фурцевой получила развитие.
Еще больше Екатерине Алексеевне досталось на съезде от Михаила Александровича Шолохова. Он вроде бы поддержал ее призыв к деятелям литературы быть поближе к жизни, поскольку сам не пожелал обосноваться в столице, а предпочел остаться в станице Вёшенской. Но сделал это в весьма обидной форме:
— Наш министр с чисто женской вежливостью говорила о том, что, дескать, неплохо было бы обратиться к молодым художникам с призывом поехать по примеру нашей настоящей молодежи на стройки коммунизма. А вы спросите ее: что, она сама-то верит в то, что на такой призыв горячо откликнутся? Ей-ей, не верит! (Аплодисменты.) Молодым творцам «непреходящих ценностей» тоже хочется вкусить от плодов славы. Вот и прут в Москву, как правоверные в Мекку… (Смех. Аплодисменты.) Лично я давно уже отказался от мысли передвинуть писателей поближе к тем, о ком они пишут. Безнадежное дело! И пусть на этом благородном поприще наживает шишки товарищ Фурцева, а с меня хватит!
В зале смеялись и аплодировали. Юмор у Шолохова был злой и для автора «Тихого Дона» мелковатый. Но делегаты съезда, уставшие от казенных речей, были ему благодарны за развлечение.
Выступая, Шолохов фактически открыто издевался над Фурцевой. Опять-таки это секретаря ЦК нельзя было тронуть, а министра культуры очень даже можно. Шолохов начал так, что скрытую издевку не сразу и заметили:
— Прежде всего хочу сказать, что мы давно мечтали о министре типа товарища Фурцевой. И такого министра мы наконец-то получили.
Зал принял его слова за чистую монету и зааплодировал. Шолохов продолжал в том же ерническом стиле:
— Всем взяла наша дорогая Екатерина Алексеевна: и дело свое отлично поставила, потому что знает и любит его, и внешностью обаятельна, и в обхождении с деятелями культуры то же самое обаятельна… А тут еще все новые таланты у нее открываются, ну, мы и диву даемся и руками разводим от удовольствия и изумления.
А дальше Михаил Александрович напустился на министра культуры за низкое качество пьес, поставленных театрами:
— Я не министр и начисто лишен дипломатических способностей, а потому мне и хочется запросто, без умолчаний поговорить с Екатериной Алексеевной. Ну, хорошо, вы сказали, что из 1114 советских пьес, поставленных в театрах страны, 780 посвящены современной теме. Вы и проценты подсчитали, мол, более семидесяти процентов. Вот мне и хочется спросить: а сколько процентов из этих семидесяти останется на театральных подмостках?.. И второй вопрос: а сколько запомнятся зрителями?.. За творческое бессилие драматургов приходится расплачиваться бедным зрителям. Вот в чем беда! Лукавая вещь цифры и проценты, товарищ Фурцева, того и гляди подведут. Лучше уж им, этим цифрам, жить где-нибудь в Центральном статистическом управлении, там им будет уютнее, нежели в искусстве.
Зал охотно смеялся и аплодировал.
Почему Шолохов так поступил? У писателя были сложные отношения с партийным руководством: ему казалось, что он недооценен. Наверное, считал, что Фурцева его чем-то обидела, хотя власть ему неизменно благоволила.
Тридцатого августа 1959 года Хрущев приехал в гости к Шолохову в станицу Вёшенскую. Из «Правды» позвонили Твардовскому с просьбой написать статью о Шолохове.
— Написал бы, — откровенно ответил Твардовский, — но такую, что вы не напечатаете. Ведь вы хвалить хотите?
— Да, — подтвердили «правдисты».
— Не нужно этого. Не на пользу это ни нашей литературе, ни самому Шолохову, пишущему все хуже и хуже, ни престижу «Правды». Если уж нельзя сказать правду, то хоть промолчать благородней будет…
Сложные отношения у Шолохова были с самим собой.
— Это произошло в Ленинграде, — рассказывала «Комсомольской правде» народная артистка СССР Элина Быстрицкая, блистательно сыгравшая Аксинью в фильме «Тихий Дон». — Я снималась, а у них был симпозиум писателей. И я узнала, что там Шолохов. Он сказал: приходи. У него был трехкомнатный номер в гостинице. И через всю анфиладу комнат стояли столы. И вчерашние гости полупьяные, и какие-то остатки еды, запах перегара, полный кошмар. У Шолохова вот такие набрякшие глаза, я поняла, что он пьян. Но, вместо того чтобы повернуться и уйти, я сказала: Михаил Александрович, как вы можете, что вы делаете с писателем Шолоховым?! А он: «Замолчи, ты думаешь, я не знаю, что я выше „Тихого Дона“ ничего не написал?..» Это была его боль…