Фурцева не испугалась и не отступила. Полгода — невиданное дело! — спектакль шел без разрешения цензуры. В зрительном зале «Современника» ни одного свободного места. 18 декабря 1967 года Екатерина Алексеевна в свою очередь обратилась в ЦК, причем в адрес цензуры она высказалась необычно резко:
«При решении вопроса о пьесе Шатрова „30 августа“ Министерство культуры исходило из того, что спектакль „Современника“, поставленный по этой пьесе, представляет собой в целом яркое и волнующее произведение театрального искусства на ленинскую тему… Премьера спектакля „Большевики“ состоялась 7 ноября 1967 года. С тех пор он прошел 9 раз, встречая горячий прием у самых различных кругов зрителей. Революционно-патриотическое звучание спектакля вызывает волнующий интерес, большой эмоциональный подъем в зрительном зале…
Претензии т. Романова к пьесе построены на вырванных из контекста отдельных фразах. Записка Главного управления вообще искаженно, предвзято освещает как содержание произведения, не раскрывая его существа, так и вопросы прохождения пьесы в органах цензуры.
Кроме того, в этих претензиях, что вообще характерно для практики Главного управления, полностью игнорируется то обстоятельство, что речь идет о художественном произведении, где большое значение имеет эмоциональное воздействие, изображение действительности в живых образах, в индивидуальных характерах. Пьеса находилась на рассмотрении в Главном управлении в общей сложности в течение трех месяцев, причем замечания его сотрудников носили противоречивый и некомпетентный характер…
Министерство культуры СССР считает необоснованным запрещение пьесы M. Шатрова органами цензуры и просит решить этот вопрос».
Дискуссия продолжалась долго. Автор Михаил Филиппович Шатров и режиссер-постановщик Олег Николаевич Ефремов какие-то замечания именитых партийных историков из Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС приняли, кое-чем поступились, что-то изменили в тексте и театральном действии. Но спектакль был сохранен. Фурцева взяла верх. Последняя беседа состоялась в кабинете Демичева в мае 1968 года; беседовали втроем — сам Петр Нилович, Фурцева и Романов. Пьеса была разрешена.
На этом, впрочем, история спектакля не закончилась. Летом того же 1968 года Михаил Шатров и Олег Ефремов приехали в Болгарию, где на сцене софийского театра тоже поставили пьесу «Большевики».
Шестнадцатого августа 1968 года председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов доносил в ЦК, что «по полученным от болгарских друзей данным» московские гости «допустили идеологически вредные высказывания»:
«Выступая перед артистами театра, Шатров говорил, что „некоторые сочинения Ленина в нынешних их изданиях являются грубой фальсификацией истории революционного движения в России, так как все основные труды Ленина были подвергнуты переработке Сталиным… Сталин, — утверждал далее Шатров, — после смерти Ленина направил развитие социализма в СССР совсем по иному пути — пути больших жертв и лишений“. Много лестных слов Шатровым было сказано в адрес Троцкого. Ефремов, давая оценку пьесе, сказал, что „предлагаемая пьеса — современна и против нее могут выступать только те, кто сейчас у власти… Пьеса раскрывает правду истории“».
Разбираться поручили отделу культуры ЦК. Пришлось Фурцевой приглашать к себе в министерство Шатрова и Ефремова, объяснять им «необходимость более ответственного поведения за рубежом».
Сложнее всего Екатерине Алексеевне приходилось с театром на Таганке, где главным режиссером был Юрий Петрович Любимов. Он играл в театре имени Вахтангова, а в 1964 году не без участия Фурцевой получил собственный театр.
«На заре театра, — рассказывал поэт Андрей Вознесенский, — Ю. П. Любимов вместе с министром культуры Е. А. Фурцевой и ее приближенными, обходя здание, ввел ее в свой кабинет и показал на только что оштукатуренные стены:
— А здесь мы попросим расписываться известных людей…
Разрумянясь от шампанского, министр захлопала в сухие ладошки и обернулась ко мне:
— Ну, поэт, начните! Напишите нам экспромт!
Получив толстый фломастер, я написал поперек стены: „Все богини — как поганки перед бабами с Таганки!“
У Юрия Петровича вспыхнули искры в глазах. Министр передернулась, молча развернулась и возмущенно удалилась. Надпись потом пытались смыть губкой, но она устояла. Впоследствии Фурцева приезжала запрещать „Кузькина“. Я тогда выступал против нее, в защиту спектакля, хотя даже вход в зал был строжайше запрещен — будто речь шла о водородной бомбе, а не о спектакле. Впрочем, сама Фурцева была незлым человеком — эпоха была такова».