Некоторые истории, казавшиеся случайными, на самом деле очень влияют на нашу жизнь. Таким важным эпизодом стала встреча Екатерины Алексеевны Фурцевой с Цзян Цин, женой главы народного Китая Мао Цзэдуна. Цзян Цин — четвертая и последняя жена Мао — стала самой могущественной женщиной в мире. Она не пожелала жить в тени великого человека и состариться в неизвестности.
Доктор исторических наук Анастасия Ивановна Картунова работала младшим референтом в секторе стран Дальнего Востока отдела внешней политики ЦК партии. Ей, знавшей китайский язык, поручили заниматься женой Мао, которая несколько раз приезжала в Москву.
«Выглядела она всегда элегантно, — рассказывала Анастасия Картунова, — благодаря изящной фигуре, умению носить одежду (она одинаково привлекательно выглядела как в брючной паре, так и в платье, которое надевала только в жаркие дни да во время приема гостей и выездов) и отработанной манере поведения. У нее были живые черные глаза миндалевидной формы, правильные черты лица со слегка выдающимися вперед зубами. Гладко зачесанные назад блестящие черные волосы с тугим узлом сзади. Тонкие кисти рук. При хорошем расположении духа она заразительно, весело смеялась… Она как-то точно „угадывала“, с кем и как следует себя вести. Думаю, помогала ей и школа шанхайской киноактрисы в прошлом…
Она была человеком резко меняющегося настроения. Однажды я приехала в больницу на Грановского, где Цзян Цин занимала отсек на втором этаже. В вестибюле я увидела Машеньку, закройщицу из пошивочного бюро на Кутузовском проспекте, всю зареванную. Она сказала:
— Да как же тут не заплачешь! Я ей всю ночь готовила платья к примерке, а она не хочет их примерять!
Не знаю, что было причиной дурного расположения духа Цзян Цин…
Цзян Цин всегда жаловалась на бессонницу. Говорила, что это результат переутомления в яньаньский период их жизни, неустройства быта, верховых длительных переходов в горной местности… Снотворные средства, по ее словам, не действовали. Отдыхая в Крыму, она попросила, чтобы в спальне на ночь ей оставляли коньяк, поскольку рюмка коньяку перед сном порой помогала ей уснуть…»
В 1953 году жена Мао Цзэдуна изъявила желание посетить универмаг.
«И вот мы в ГУМе, — вспоминала Картунова. — Со второго этажа на первый вытянулась длинная очередь. Цзян Цин спросила меня, что это. Я попросила офицера охраны узнать, за чем очередь. Когда он вернулся и рассказал, я повернулась к Цзян Цин: „Товарищ Цзян Цин, это шерстяные кофты вашей страны пользуются таким большим успехом у наших покупателей“. Цзян Цин была явно шокирована…
Вернувшись в особняк, Цзян Цин в сердцах сказала:
— Это советский народ, который совершил Октябрьскую революцию и открыл новую эпоху в истории человечества, это советский народ, который неисчислимыми жертвами спас народы мира от фашистских варваров, — этот народ стоит в огромной очереди за нашими китайскими паршивыми кофтами! Да мы все, страны народной демократии, должны отрывать от себя последнее, чтобы советские люди ни в чем не нуждались…
Я доложила заведующему сектором Илье Сергеевичу Щербакову. Он направился к заведующему отделом. Возвратившись, сказал:
— Садитесь и изложите этот эпизод в письменном виде. Будем докладывать.
Помнится, дня два эта бумага читалась, правилась, вычитывалась по буквам, прежде чем пошла „на самый верх“…
Состоялось специальное решение о том, что поздравить Цзян Цин с годовщиной провозглашения КНР поедут Екатерина Фурцева (в то время секретарь МГК КПСС) и Людмила Дубровина (в то время заместитель министра народного образования РСФСР)… Я купила в художественном салоне картину „Весна в Подмосковье“…
Сижу в машине напротив здания МГК КПСС в ожидании Екатерины Алексеевны Фурцевой. А ее все нет. Опаздывать нельзя. Поднимаюсь в ее приемную, прошу секретаря напомнить Екатерине Алексеевне, что ее ждут. Секретарь мнется, не решаясь войти в кабинет, и предлагает мне войти. Открываю дверь и вижу: Фурцева, стоя, что-то выговаривает весьма резко присутствующим на совещании. Увидев меня, дала знак, — мол, одну минуту. И ее заключительная фраза:
— Приеду через два часа. Чтобы бумага лежала здесь!
И ударила ладонью по столу.
Мужчины встали и быстро вышли.
Уставшая Фурцева поправила прическу, и мы спустились вниз. У своей машины стояла Дубровина. Мы все втроем сели в машину Фурцевой по ее приглашению и двинулись в путь. Где-то минут через десять Екатерина Алексеевна, вдруг спохватившись, спросила:
— А с чем мы едем, что дарить будем жене Мао Цзэдуна?
Я ответила.
— Что же вы мне раньше не сказали? Я бы в московских подвалах такую картину подобрала…