Разведчиком штаба сопротивления оказался поп, но высокие материи были недоступны его пониманию. Её отец тоже не был революционером, тем не менее она любила его всей душой.
Ром бросился к ней с поцелуями, Элис уклонилась, сделав вид, что испытывает боль от прикосновения. Он принялся обследовать её тело, как опытный хирург, она поймала его руку.
— Всё в порядке милый, просто растяжение. Я ждала тебя на вершине, меня случайно толкнул какой-то идиот, обвешанный брильянтами, как ёлка. Я полежу в номере; возьму своё на ночном катании, — это даже интереснее.
К удивлению Элис, Ром не стал возражать. Он поцеловал её в лоб, затем дал распоряжение спасателям. Карета тронулась, Элис посмотрела в глаза возлюбленному, он поймал её взгляд и неожиданно прищурил глаза, как хитрый старик, будто знал всё, что произошло пятнадцать минут назад. Это продолжалось несколько секунд, но у Элис похолодели внутренности, как в день теракта в кафе Барро.
Её внесли в номер и осторожно положили на кровать. Элис наотрез отказалась вызывать врача; удивлённые спасатели молча удалились, пожелав ей больше не попадать ни в какие передряги. Убедившись, что они ушли, Элис вскочила и забегала по комнате, пытаясь собрать самое необходимое перед бегством из Теремов. Вещи валились из рук, мысли путались, она думала о том, как вести себя, если прийдёт Ром, но он не появлялся. Элис вспомнила о Пердю, сбежать не попрощавшись с единственной подругой было не в её правилах.
Она направилась к слинфобачку; сила телепатического воздействия действовала даже на территории Теремов, — чиновница сама звонила ей по видеосвязи. Волна успокоения пробежала по телу, — весёлый нрав мадам всегда приводил её в чувства в нужную минуту.
Элис ответила на звонок и вдруг шарахнулась от экрана, как от прокажённого, — лицо Пердю изменилось до неузнаваемости: грязные патлы торчали в стороны, как сгоревшие электрические провода, тёмно-зелёные подтёки под глазами свисали до уровня ноздрей, кожа потрескалось от слёз, как дешёвое белило.
Чиновница выла, как сигнал бедствия, ком в горле коверкал истеричные причитания. Элис потеряла остатки самообладания, схватила слинфобак руками и затрясла изо всех сил, словно пыталась привести подругу в чувства.
— Что это значит, Пер! Я ни черта не понимаю!
Пердю не могла говорить, она направила камеру на рабочий стол в комнате для помёта.
На столе лежал Беркут. Одна голова находилась без движения, вторая выгнулась, как от эпилептического припадка и жадно хватала клювом воздух. Зрачки выкормыша были неестественно широко раскрыты, из глаз текли слёзы. Двуглавый еле шевелил крыльями, словно прощался с мадам. Пердю гладила его по шее и громко всхлипывала, словно разговаривала с обрубышем на беглом птичьем языке.
Стоны пернатого разносились по комнате, заглушая музыкальный генератор, из которого, словно в насмешку звучала издевательская патриотическая песня Братства:
Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца
И степи с высот огляди.
Навеки умолкли веселые хлопцы,
В живых я остался один.
Беркут запищал и захлопал крыльями, словно пытался взлететь, но испустил лишь жидкую струю на платье чиновницы. Пердю всхлипнула, песня зазвучала ещё громче:
Орлёнок, орлёнок, блесни опереньем,
Собою затми белый свет.
Не хочется думать о смерти, поверь мне,
В шестнадцать мальчишеских лет.
Элис вспомнила, как чиновница неистово гоняла выкормыша шестом, ей стало жаль птицу. Пердю, словно в бреду, достала из алмазной банки червя и всунула в клюв пернатому. Беркут поднялся из последних сил и попытался встать на ноги. Мёртвая голова свисала, как сломанный маятник настенных часов. Звуковой генератор не умолкал:
Орлёнок, орлёнок, гремучей гранатой
От сопки врага отмело.
Меня называли орлёнком в отряде,
Враги называют орлом.
Беркут шатаясь пошёл по столу, но грузно упал не сделав и трёх шагов.
— Всё пропало! — неожиданно закричала Пердю.
Крик сливался с военной песней братских партизан:
Орлёнок, орлёнок, мой верный товарищ,