Матвей прислонился к стене. Потом присел на лавочку, стоящую у задней стены под пятном вытертой спинами прихожан крашенной маслом штукатурки. Очень тихо. Куда-то делись уличные шумы, привычный звук жужжащей и гудящей дороги. Всё осталось за стенами. Только Господь и Матвей. Голова немного кружится, но мысли ясные и чистые.
Матвей подумал о сыне. О бывшей жене, о своей маме и родном брате. Об институтских друзьях и приятелях. Вспомнил отца, дедушек и бабушек. Пожелал здоровья всем живым и покоя всем усопшим. В голове единой мыслью соткалось все то, что уже произошло и сейчас происходит с ним. Все его напасти и беды, радости и удачи, вся его неуверенность, беспокойство и все его надежды. Надежды на будущее. И эти мысли совокупно, весь свой ментальный посыл Матвей обратил к Господу.
Посидел ещё немного. Стало легко и невесомо. Матвей встал, подошёл к Образу Христа, поклонился, перекрестился и прочёл мысленно «Отче Наш», зримо и образно представляя текст священных слов.
По дороге домой Тяглов неожиданно почувствовал и увидел, что лица встречных прохожих добрее, чем обыкновенно, на улице неуловимо посветлело и сквозь шумы недалекого проспекта ясно пробиваются звуки природы - ветра, неба, птиц, шелест оставшихся листьев и едва уловимые поскрипывания осенних деревьев.
***
Кузьмич был футболистом. Полузащитником. Бывшим. Играл обычно в центре, разыгрывающим. Отличался чувством поля и игры, отдавал замечательные, мягкие и умные передачи. Часто забивал и сам. Болельщики, журналисты, партнёры по команде, тренер, руководство - все уважали Кузьмича и считали звездой, незаменимым членом клуба и сборной страны. Но все это было в прошлом. Карьера закончилась, как писали журналисты, на взлёте. Тяжёлая травма, слишком долгое лечение и восстановление, в течении двух лет. А затем долгие, многомесячные, жесточайшие тренировки через силу, через боль, чаще в одиночку, наедине с самим собой. Но место в команде все равно оказалось потерянным. Незаменимых нет. А потом и возраст своё заявил. Восстановившись, Федор Кузьмич вдруг осознал, что в свои тридцать с лишним он не больно кому и нужен. Былой формы добиться едва-едва удалось, но никто этого уже не хотел видеть. Всё заслонял паспортный возраст. Образование? Его фактически нет. Федор, играя в высшей лиге, упрямо продолжал учиться на одном из факультетов МАИ, куда неожиданно легко поступил ещё в 17 лет сразу по окончании ДЮСШ. И продолжал своё образование, несмотря на несколько длительных перерывов на тяжелые сезоны и переходы в иногородние клубы, вплоть до четвёртого курса. Но злополучная травма и последовавшие за ней события не столько физически, но, главным образом, психологически подломили Кузьмича. Из института он ушёл в глубокую безвозвратную «академку» и желание получить диплом потерял.
В спорткомитете Федору, учитывая его заслуги и опыт, предлагались места в командах второго эшелона, в низшей лиге, затем - тренерскую работу в той же лиге. Не главным, конечно, а так, на подхвате. Кузьмич отказывался. Впрочем, тогда его ещё не звали Кузьмичем, для всех он был лучшим плэймейкером одной из ведущих команд страны Федором Кузьмичем Некрасовым, а на поле - Кузь. Бывшим. Это было непереносимо.
И Кузьмич обиделся. На жизнь, на судьбу, на команду. Особенно на тренера. Кузь безмерно уважал своего наставника и был сильно разочарован той легкостью, с которой его, не последнего игрока советского футбола, выкинули на улицу. Впрочем, просто разочарованием его тогдашнее состояние называть неправильно. Федор ощутил, что жизнь постепенно сходит на нет, утекает между пальцами. Просто кончается. Вот так. Не более, но и не менее.
И Кузь начал пить. В первую пору его всюду приглашали, - на юбилеи, праздники, семейные торжества, где Федор обычно пил. Молчал, не жаловался, но выпивал много. Потом, постепенно, приглашать перестали. При встречах с бывшими партнёрами по игре, шли в хорошие рестораны, коллеги прятали глаза, но наливали. Через некоторое время встречи сошли на «нет», видимо, слишком тягостное зрелище - видеть бывшего блестящего игрока, гордость клуба и страны, молча и безмерно наливающегося спиртным. И Кузь начал выпивать с многочисленными случайными приятелями и былыми поклонниками его искусства. Недостатка в собутыльниках не было - пока были деньги. Когда средств начало недоставать, пил в одиночку. Дома. А дома была семья. Жена и две любимые дочери-погодки. Хорошо, что до крайней степени падения не скатился, вещи и одежду на водку менять не стал. Повезло, вовремя спохватился, да и родные помогли, но окончательно выпивать не перестал.