— Что вы? — сказала она Глебу, когда он спросил пива. — Поздно, закрываемся, да и нет ничего. Может, в Свердловске возьмем.
«Свердловск, — подумал он. — Еще ночь».
Утро было солнечным, за окном в пушистом снегу бежали молодые сосенки. Глеб доел яичницу, выпил кофе и собрался уходить, когда в ресторане появилась компания спортсменов и спортсменок, почти девочек — свежие лица, аккуратные прически, капроновые бантики. Они стояли в проходе, не решаясь занимать места, а высокий парень в клетчатом пиджаке говорил: «Садитесь, садитесь, садитесь!», а потом оглянулся, и Глеб узнал в нем Редькина. Редькин почти не изменился с тех пор, когда был студентом, разве пополнел немного, да взгляд, которым он окинул ресторан, был другим — спокойный, глубокий, чуть усталый.
Редькин сидел за столом, изучал меню. Парни настойчиво просили его о чем-то, он отмахивался от них и вдруг застыл — палец на меню, взгляд растерянный. Он с тоской посмотрел на своих спортсменов, точно все они разом и отчаянно поглупели. Тогда парни успокоились, а Редькин поднялся, подошел к буфетчице и тут заметил Глеба.
— Бредихин, мать честная! Вот не ожидал! У тебя свободно? — Он подозвал официантку. — Мне дайте сюда. За ребят плачу я. — Он повернулся к Глебу: — Когда же мы виделись в последний раз?
— Давно, Женя.
— Да, да… Ты в отпуске? Что так, зимой?
— А чего не прокатиться. У меня еще с лета неделя осталась. Усольцева хочу увидеть, ребят… Вот тебя встретил. Мячик погоняем…
— Конечно, конечно. Летом, знаешь, трудно сколотить две команды: отпуска, разъезды. А зимой собираемся. Так и привыкли играть на снегу. Иногда разойдемся, уж и фонари зажгут, а мы все носимся.
Глеб увидел: огни, темные фигуры, синий снег, взрослые мужики, остервенело гоняющие мяч… «Собираемся». У некоторых, может, только это и осталось, только и есть — футбол на снегу.
— Как Хрисанов?
— А что? Живет, работает, хороший историк. Раскопал с учениками курган. Сарматы, что ли? Или скифы? Не знаю.
Редькин говорил быстро, глотая слова. Глеб понял: не надо было спрашивать. Он отвернулся и стал глядеть в окно.
— У каждого свои напасти, Глеб, — тускло проговорил Редькин. — Не повезло Кольке с бабой… Жена, — вдруг зло сказал он и грязно выругался.
Они помолчали.
— Осенью приезжал Ракитин, — заговорил Редькин. — Такой сухопарый флотский офицер. Капитан третьего ранга.
— Уже?
— У нас, говорит, на атомных, люди быстро растут.
Высокий и худой, с бледным лицом, Алик Ракитин никогда не участвовал в шумных затеях, никогда не ругался, не спорил, и голоса-то ни разу, кажется, не повысил. Чистюля, отличник, тихоня. Все акварельки рисовал. Сразу после выпускного вечера он уехал в военно-морское училище. Ничего была шутка! В школе долго не могли успокоиться, когда узнали. Вместе с Ракитиным уезжал Иван Машаров. Оба они были отменные молчуны. Глеб вспомнил, как они прощались на вечернем перроне — тонкий, бледный Алик Ракитин, который словно светился в темноте, и плотный со скуластым лицом Иван Машаров.
— Ты, я слышал, север обживаешь.
— Обжил. Это твои воспитанники? — Глеб кивнул на ребят.
— Мои. Катим с зоны. Первое место. — Редькин улыбнулся. — Взяли все-таки свое.
— Приятные ребятишки.
— Приятные? Издали разве. А вообще, так себе народец. Ведь я, например, как учился, — неожиданно быстрым шепотом заговорил Редькин. — Покажут мне проход или бросок, я хожу, думаю, пробую. Приладишь обруч на столбе и бросаешь мячик до одури. Старались все страшно. Школа-то у нас тогда одна была, на баскетбол и не пробьешься. А этих надо шпынять. Серьезнее, ребята, серьезнее. Поработаем, говорю, все призы и грамоты наши. Нынче их этим не соблазнишь. Вот если бы, говорят, магнитофон… Ну, в самом деле, пришел в спортшколу, так занимайся. Нет, валяют дурака. А ведь талантливые есть подлецы. Иногда невмоготу станет, да привык уже… Сейчас меня уговаривали: давайте, Евгений Борисович, вина возьмем, выпьем за успех. Те еще ребята. Мы такими не были.
— Мы всякими были.
И вдруг, словно вспышка — лицо среди морозной тьмы, широко расставленные детские глаза.
— Помнишь, — заволновался Глеб, — помнишь, Женя, мальчишку? Он торчал вечерами под окнами спортзала.
То есть, это он сейчас про него подумал — мальчишка. Парень был как парень, разве годом-двумя моложе их, да росточком не вышел. Их-то зачислили в баскетбольную секцию, можно сказать, автоматически, всей командой (шутка ли, чемпионы города!), а парнишку не взяли. Да и мудрено было принять всех желающих. Этот спортивный зал, павильон, как его называли, был единственным в городе и казался им тогда дворцом… Глеб подходил к окну за полотенцем или взглянуть на часы и видел за стеклом уже знакомые глаза. Парнишка встречался им в фойе перед тренировкой и после, когда распаренные в душе они выходили на мороз. Что-то мелькало тогда в уме у Глеба, не то удивление, не то досада… А потом они привыкли к мальчишке и перестали его замечать. Мальчишка возвращался домой (якобы после тренировки), отогревался на кухне, ужинал. О чем он думал? Это ведь поначалу обида была острой: не взяли! А потом? Чем же он жил тогда, этот парень?