Воротившись из командировки, я тут же отпросился и отпуск и через неделю, в начале сентября, оказался в поселке. Августовская публика, студенты, аспиранты, молодые родители малолетних школьников разъехались, отчего невзрачные здешние улицы утратили в одно утро легкомысленную праздничность, свойственную таким местам, поскучнели и посерели, но зато и посуровели. Потянулась осенняя публика, не такая нарядная и бесцеремонная, а главное, не такая многочисленная, как летом, поиски пристанища не представляли больше трудностей, хозяева домов сами вылавливали подходящих квартирантов из толпы, высаженной проезжим автобусом. Мне тоже не пришлось ждать. Едва я только сошел на местную землю и втянул медленно, с расстановкой местный воздух, единственный, ни с каким другим на свете не сравнимый, потому что перемешалось в нем дыхание и моря, и гор, и степей, как меня ухватил за руку железной хваткой здоровенный мужик с типичной для этих мест внешностью уроженца северных областей, уже как бы ставшего южанином если уж не по темпераменту, то, во всяком случае, по особой вальяжности и по привычке пить водку, будто сухое вино, весь день, с утра до вечера. Он привел меня на Пограничную улицу в свой дом, который, как выяснилось по дороге, отчасти уже перестал быть его домом и сделался предметом конфликта и будущего судебного разбирательства, поскольку как раз в эти дни хозяйственный этот мужчина затеял развод с заразой-женой. Мне был выделен симпатичный, будто бы невсамделишный флигелек, наполовину из кирпича сложенный, а наполовину из стеклянных блоков, наверняка уворованных на строительстве какого-нибудь гигантского санатория; солнечные лучи преломлялись причудливо в плотной стеклянной массе, озаряя комнату радужным спектром, отчего выглядела она необычайно приветливо, будто какая-нибудь заповедная детская. Судя по обстановке, по дивану и большому телевизору, не для постояльцев флигель предназначался, и в том, что был сдан мне, сказывался окончательный семейный раздор и, может быть, даже праведная супружеская месть.
– Телевизор смотри! – с отчаянием щедрости разрешил мне хозяин, почти что наказал. – Понял, обязательно смотри! – И ушел, спросив вполне божеский задаток, с каким-то недоступным мне тайным злорадством, выражаемым даже спиной.