– Между прочим, – произнес я нарочито равнодушным тоном, – напрасно ты так уж надо мной смеялась. Цирка не видел! Да у меня с собой чудеса почище цирковых! Ну-ка надень эту шапку!
Катька посмотрела на меня недоверчиво и с некоторым снисхождением, словно исполняя волю больного, жеманно накрылась моим головным убором.
– Ой! – вскрикнул я, отчаянно наигрывая. – Катя где ты? Совсем пропала! Ты тут? – И сделал в воздухе несколько нескладных хватательных движений, напоминающих об игре в жмурки.
– Ты что? – выкатила Катька глаза. – Я здесь! Ты разве слепой?
– Совсем не слепой, – успокоил я ее, – все вижу: вон пляж, вон «Витя Коробков» плывет, а тебя не вижу. – Для пущей убедительности я опять пошарил руками в воздухе возле самого Катькиного носа.
– Да вот же я! – закричала она и схватила меня за руки.
– Чувствую, – согласился я, – а видеть не вижу. А знаешь, почему? Потому что это не простая шапка, а шапка-невидимка. Слышала про такую? Вот она самая и есть. Ты ее надела и пропала из виду.
– Как это пропала? – Испуг и обида послышались в ее голосе. – А теперь? – Она разом сдернула чепчик.
– Здрасьте, дорогая моя! – обрадовался. – Явились, не запылились!
– А сейчас? – Катька вновь кое-как напялила шапку.
– А сейчас исчезла.
– А как?
– А так – вот она.
Катька засмеялась, захлопала в ладоши, ногами от восторга задрыгала, постановила тут же, что теперь всегда будет гулять по поселку в этой шапке, будет рвать цветы возле турбазы и бесплатно пить «Буратино».
Последняя перспектива особенно меня напугала, и я но мере сил принялся подрывать авторитет собственной выдумки, причем прибегал для этого к аргументам, рассчитанным вполне и на разумение взрослой женщины, мне кажется, они-то себя и оправдали. Я напирал в основном на то обстоятельство, что, ставши невидимой, Катька немедленно растеряет все свое очарование, не будет больше на пляже красивой девочки, а вместо нее образуется пустое место, сквозь которое всякий захочет пройти, на которое никто и никогда не обратит внимания. Так что все преимущества невидимости не стоят, в сущности, связанных с нею потерь. Доводы мои зазвучали, надо думать, протокольно, потому что Катерина заметно увяла, это уж мне на роду написано: завести игру и еще могу и раскрутить ее оказываюсь в силах, но в какой-то момент теряю запал, настолько доверяю сюжету, что путаю с действительностью, чего делать никогда и никому не рекомендуется, и в итоге озадачиваю окружающих своей серьезностью. Прямо-таки обременяю. Катька между тем сняла мой кепарь и деликатно положила его мне на колени.
– А то мама меня в нем не заметит, – простодушно призналась она и удалилась. Я проводил ее растерянным и заботливым взглядом, радуясь тому, как самостоятельно движется она наперекор уплотнившемуся потоку фланирующих, и волнуясь за нее, и опасаясь, как если бы шла она по краю обрыва или ручей переходила вброд. Странная вещь: о матери ее я вовсе не думал. И взглянуть на нее не хотел даже из любопытства.
Ранним утром я сидел на пляже в том же заветном месте, где его и пляжем-то уже, по совести, назвать нельзя, так просто, степной берег, кусок серой суши, для купанья подходящий, но особо никоим образом не обустроенный. До здешних берегов никак не доходит созидающая рука профсоюзов, и слава богу. Если усилием воли забыть о куче битых бутылок и ржавых консервных банок, сваленных под горой, и устремить взор выше уровня бытовых неурядиц, объять им всю перспективу бухты, то с удивлением и восторгом приходится признать, что со времени каких-нибудь искателей Золотого Руна здесь вообще ничего не изменилось. Совершенная пустынность моря усугубляет это чувство. Вероятно, оживленные морские дороги пролегают где-то в стороне, может быть, совсем рядом, здесь же горизонт первозданно беспределен – ни паруса, ни дымка, ни силуэта, прогулочный «Витя Коробков» не в счет, вдоль береговой линии курсирует он, не нарушая безлюдности окоема.
В моей жизни все случается позднее, чем следовало бы, вот и прошлогодняя беда стряслась не в том возрасте, когда такие штуки проходят бесследно. И море я увидел впервые уже взрослым парнем, начавшим зарабатывать понемногу в первых своих экспедициях. А в Катькином блаженном возрасте я не знал ничего, кроме нашего двора, перерытого, перепаханного, вечно заваленного горами строительного материала, я даже и не представлял себе, что на свете может существовать более чудесная земля, более подходящая для любых игр – и компанейских, связанных с беготней и необходимостью прятаться, и таких, которые требовали уединения, поскольку действие их развертывалось более всего в моем воображении.