И чтобы бросить ей вызов, хоть на минуту исправить ее до обидного последовательную линию, я самозабвенно погрузился в свою отцовскую роль, делал Катьке замечания, забыв о правилах наших сегодняшних отношений, вытирал ей губы, одергивал ее время от времени нарочито брюзгливым голосом и мнимо авторитетным тоном се поощрял, умиляясь беспрерывно ее радостной послушностью, той счастливой покорностью, с какой она ловила мои заурядные слова, доверяя мне так, как никто еще на свете мне не доверял, веря мне, как никто не верил. Где, когда эта неискательная искренность сменится тонко высчитанным пониманием своей пользы, в какой момент все то, что теперь бесхитростно, бескорыстно раздаривается всему миру – улыбки, блеск глаз, шутовские ужимки и трогательные гримасы, – превратится в отлаженное, хладнокровно и осознанно используемое оружие, в капитал, который обязан приносить проценты, в довод, оправдывающий любые поступки? Не хотелось об этом думать. Хотелось верить, что если бы она была моей дочерью, то по крайней мере лет десять еще украшала бы собою мою жизнь и смыслом бы ее одаривала, не подлежащим переоценке, десять лет как минимум, а если бы повезло, то, может быть, и больше.
Симпатии и восторги, какие, ничуть об этом не заботясь, не глядя, вызывала Катерина, словно цыганка-плясунья размашистые подношенья, и к моим ногам падали звенящей мелочью. Мне тоже перепадало умильных улыбок и лестных взоров – еще бы, ведь ребенок – это же произведение человека, плод его усилий, хоть и бессознательных, в этом смысле всякий человек – творец и художник, а уж если живой получился ребенок и прелестный, стало быть, и художник не лыком шит, то есть сам по себе достойный похвалы и лести.
Я пользовался ими вовсе незаконно, как самозванец, достаточно скромный, впрочем, хотя от этого и не менее корыстный. Да простится мне эта невинная корысть! Я присвоил на миг то, что никак не дается мне в руки, а другому, быть может, далось без малейшего душевного труда, даже помимо воли, вполне вероятно. Пусть уж хоть на мгновение, хоть в чужих глазах, хоть в виде явного самообмана восторжествует справедливость. Может быть, я и есть самый вдохновенный, самый благодарный отец на свете? Кому это известно?
* * *
Почти всю неделю Катька прибегала ко мне каждое утро, я даже в горы перестал ходить, потому что боялся упустить ее. У меня сердце холодело при мысли, что она явится на пляж, и там меня не застанет, и будет носиться по всей набережной, как собачонка, высунув язык, от одной винной будки к другой, умильно и тревожно заглядывая снизу в лица проходящих мужчин. Мы с ней предавались разгулу, ходили на турбазу пить молочные коктейли, у винного павильона, где целый день напролет ошивались любители разливного портвейна из чайника, будто за тем только и прибыли из разных городов отечества, наслаждались приторным, карамельным, обожаемым лимонадом «Буратино». Шатались по рынку, не очень-то умело выбирая груши и виноград, и опять же хозяева, даже буддийски невозмутимые корейцы, заискивали перед нами, словно перед начальством, исподтишка показывали мне какой-то особый любительский товар, подмаргивая льстиво: для вашей дочки, – и сами совали Катерине то виноградную гроздь, то горсть слип попробовать. Катерина к угощениям, подношениям, дарам и прочим знакам внимания привыкла, однако не избаловалась, не изжеманничалась, каждой ласке была благодарна, будто первой и единственной. За всем этим блаженством мы не забывали и пиратов, которые, по мнению Катерины, могли высадиться в поселке с минуты на минуту, искали среди камней куриного бога – камешек, в котором капли воды проточили сквозное отверстие, считается, что куриный бог приносит счастье, на него Катерина уповала, хотя и не в состоянии была объяснить, что она под счастьем понимает. Кто же, однако, умеет это объяснить? Еще мы всесторонне обсуждали возможность появления в здешних краях великанов и драконов – я, честно говоря, подвергал такую вероятность сомнению, Катька же отчаянно на ней настаивала, по ее убеждению гора, нависавшая над поселком, была для этих персонажей идеальной средой обитания. По этому поводу я обязан был каждый день рассказывать своей приятельнице различные новости из драконьей и великанской жизни, содержащие причем подробности самого реального свойства, не дай бог было уклониться от конкретной детали или же повторить какой-либо сюжетный ход, Катерина тут же подымала обиженный вой. Говорила, что это нечестно. Я даже поймал себя на том, что не могу со спокойной душой провалиться в сон, покуда не забрезжит в безвольном сознании, хотя бы проблесками, хотя бы пунктирно, приблизительная линия нового сказочного конфликта.