– Девушка, – покачал я головой, – вы что же устроили? Потоп?
Катька спохватилась, поставила бутылку и, испугавшись необъятной сладкой лужи, принялась размазывать ее рукавом свитера.
– Неприлично, да? – спросила она после напряженного раздумья, восстановив в памяти точную формулировку.
– Да не очень, откровенно говоря, – согласился я педагогически и попридержал ее за руку. – Ладно уж. Бараздаться-то еще неприличнее. Переживем.
– Переживем, – облегчив душу, подтвердила Катька. И стала рассказывать, как они катались на машине, какие большие пароходы стояли там у самого берега и какая там же, на берегу, стояла замечательная карусель, похожая на морского великана, – можно было догадаться, что путешествие состоялось в Ялту. Нечто похожее на ревность заметило мне грудь, как бы там ни было, но я уже привык к Катькиному постоянному вниманию, и мысль о том, что мой авторитет может быть запросто затмлен и переплюнут, вновь напомнила мне о прошлогодних печалях. Что за судьба такая страдать весь век от женской ветрености, даже такой вот – невинной и малолетней?
А Катька все тараторила, все живописала мне с пятого на десятое свои приключения, заходясь от пережитых впечатлений, вперед забегая, возвращаясь назад, запинаясь пять раз подряд на одном и том же месте, и постепенно невнятная моя ревность оказалась вытесненной другим чувством. Я опять даже не то чтобы вообразил, а как-то очень естественно поверил, не разумом, не головой, а сердцем, что ли, нутром, всем своим телесным существом, что вот сидит передо мной моя собственная дочь, и та восторженная младенческая чепуха, которую она несет, звучит для меня чудесной музыкой, глубочайшим смыслом исполняется, а как же иначе, то, что для других просто лепет, для меня самые первые трепыхания бессмертной души, ее пробуждение, ее отчаянные попытки выразить полноту окружающей жизни, которая и счастьем ее одаряет, и ужасом, как та надвигающаяся неотвратимо морская волна.
Девушки из запорожского кулинарного училища, которые в течение сезона кормят весь поселок своими борщами, крутобокие, полногрудые, как-то простонародно соблазнительные в своих тесноватых белых спецовка; бросали на нас из кухонных глубин озорные взгляды. Внимая Катькиному вдохновенному бормотанию, я думал о том, что такой искренней собеседницы у меня не было уже много лет. И вдруг над ее головой в перспективе улицы я углядел встревоженную женщину и, бог знает почему, сразу же догадался, что это и есть незнакомая мне мать моей малолетней подруги.
С видом растерянным и утомленным переступила она порог и, увидев нашу компанию, демонстративно вздохнула.
– Дочь, у тебя совесть есть? Кто тебе разрешил убегать без спросу? И на себя посмотри, на кого ты похожа! – Она выхватила из плетеной пляжной сумки батистовый платок и, крепко обняв девочку, принялась оттирать ей замурзанные щеки с тем неистовым проворством, с каким очищают закопченную посуду. Катька оскорбленно сопела, жмурилась, морщилась, мотала головой, но не пикнула даже – терпела. Вслед за физиономией с таким же тщанием были оттерты и Катькины лапы. Покончив с этим подчеркнутым восстановлением приличий, молодая женщина виновато мне улыбнулась, словно прося прощение за эту семейную сцену. – Вы меня ругаете, наверно? Хороша мамаша, подкинула ребенка чужому дяде и глаз не кажет. Представляю, что вы обо мне думали.
– Между прочим, ничего страшного бы не случилось, – сказал я и взглянул на Катьку, – если бы и подкинули...