Нет, не стоило мне сюда приходить. Ни в этом году, ни в предыдущем. Хватило бы и одного раза, когда я увидел все это собственными глазами и все понял. Понял-то понял, да никак не мог поверить этому своему пониманию, собственным глазам и тому знанию жизни, какого в данной ситуации хватило бы у шестиклассников.
Каждое утро они играли с моим старшим приятелем, считалось, что он тренирует. Вообще-то по утрам корты бывали закрыты, однако моему старшему приятелю давали от них ключи. Ему вообще удавались отношения с людьми, он был обаятельным и азартным человеком, из той породы, кого психологи называют гениями общительности. Она ни за что не хотела, чтобы я пришел посмотреть на их тренировки, говорила, что будет стесняться, что смотреть пока не на что, вот когда она наберет класс, тогда другое дело. При этих словах ее всегда охватывало не свойственное ей раньше раздражение. Любого внимательного человека оно могло насторожить, только не меня. Я верил любому ее слову, если бы луну она назвала солнцем, я бы с ней согласился. И все же поглядеть мне хотелось, тем более что каждый вечер старший приятель сообщал мне озабоченным компетентным тоном, что она заметно «прибавила». Совсем как врач, ободряющий родственника больного.
Вот родственник и решил удостовериться в успехе дела. Пришел без предупреждения, даже не обсохнув после купания, и продирался сквозь кусты на тугой звук ударов по мячу. Корт открылся мне так же внезапно, как и теперь. Я замер, будто одеревенели мои ноги, не потому, что хотел остаться незамеченным, а потому что и впрямь не мог двинуться дальше. Только вдвоем они были на корте, и уже но этой причине в их якобы увлечении игрой сквозило что-то нарочитое, будто бы и бегали, и по мячу они ударяли для отвода глаз, может быть, даже своих собственных. Мой старший приятель оказался в полном своем снаряжении, так, как если бы не почтительная ученица находилась по ту сторону сетки, а грозный соперник по какому-нибудь, бог его знает, Уимблдонскому турниру на траве. И наколенниками он оснастился, и налокотниками, и махровое короткое полотенце висело у него на шее утирать пот. Игры, в сущности, не выходило, так, начальное обучение, натаскиванье, поддавки, тем не менее держался он озабоченно и даже слегка раздраженно как будто. Впрочем, так оно и подобает настоящему тренеру, придирчивому, праведно гневливому и скупому на похвалы. Но зато уж когда он похвалит... все так же, как бы между делом, озабоченно, через силу, даже не глядя на партнершу. Одно-единственное слово, не слишком высокое в смысле степени оценки, лишь поощрения ради, оброненное, почти что буркнутое себе под нос. Но боже мой, что творила с ней эта небрежная педагогическая вынужденная похвала, какое сиянье глаз зажигала, какой мгновенный нежнейший румянец, какую улыбку, счастливую, беззащитную, озаряющую собой целый мир! Раньше мне тоже удавалось добиться этого чуда, поэтому я знал ему цену. Поэтому я никак не мог уразуметь, поверить себе не мог, что вызвано оно на сей раз проходным, невнятным одобрением, что причиной ему послужил сущий пустяк, ерунда собачья, чепуха – попадание ракеткой по мячу.
Я так и застрял на одном месте, будто меня вкопали среди кустов, как фонарный столб. Дрожь колотила меня, быть может, от морских капель, не высохших на обожженной коже. Пора было сматываться, нельзя было больше смотреть на эту мнимую, поддельную тренировку, ведь знал же я, что долго, может быть, никогда не изживу памяти о ней, что помимо воли и осенью и зимой появится она ни с того ни с сего перед моими глазами, рассудок мой истощая, изматывая нервы, все знал и понимал, но с места сдвинуться не мог. И был наконец замечен. И вызвал среди партнеров нечто вроде легкого смятения, они поняли, что не игры я сделался невольным зрителем, во всяком случае, не той, для которой необходимы тугие мячи, точно взвешенные ракетки и площадка, разлинованная белой краской.
Со смущением они скоро справились и продолжали играть как ни в чем не бывало, разве что он напустил на себя еще большую спортивную деловитость, она же, мало стесняясь моим присутствием, а может быть, и назло мне – не приходи, когда не просят, – прямо-таки расцветала после каждого точного удара и трепетала от ученического верноподданнического восторга в тот момент, когда он неестественно наставительным тоном отпускал ей руководящие указания. Подчеркнуто мимо нее глядя, подхватывая ракеткой упавший мяч либо разминая старательно якобы потянутую в прыжке ногу. Каждый такой жест имитировал – вроде бы невольно – тревогу и напряженность большого спорта, ответственных соревнований. Вот что и льстило пуще всего ей, не замечавшей ни фальши, ни дешевки этой имитации. А может быть, именно замечавшей и даже разделявшей ее с удовольствием, в том-то и дело, что, играя в теннис, она при этом еще как бы играла в спортсменку, в любимицу публики, очарованной ее изяществом, в героиню международных турниров.