Медленно и неверно я начал пятиться назад, прячась за кусты, как за занавес, звонкий, гулкий стук отдавался у меня в висках и затылке, будто это меня колотили но голове драгоценными ракетками, он меня преследовал, нервным ознобом сотрясал, пробегая по коже. «Ради тенниса я ничего не пожалею, даже жизни», – часто повторяла она смеясь. Вот она и не пожалела, только не своей, а моей. Вот если бы прямо из парка я выскочил на шоссе, остановил бы попутную машину и добрался до ближайшего города, если бы там, как был, в одной рубашке, вскочил в первый попавшийся вагон и уехал бы куда глаза глядят, лишь бы подальше от поселка, от дачных чемпионов, от кортов, где меня проиграли, как блатные в карты проигрывали людей, то, наверное, избавил бы себя наперед от трехсот бессонных ночей, от тоски и нежелания жить. Ничего такого, к сожалению, я не совершил. И потому сделался персонажем многих еще позорных игр, по сравнению с которыми та, на корте, выглядела сущей забавой, и чего только я не вынес по собственной глуповатой доверчивости: и обман, и новое обольщение, и предательство, которое совершалось с жуткой, циничной откровенностью, без лицемерного даже намерения соблюсти условности и подсластить пилюлю.
...Как это ни странно, но калитка корта оказалась не оперта. И можно было поверить в какое-то особое Ритино везение, в магическую способность проникать сквозь ограды и стены, как ни в чем не бывало кружилась она в такт внутренней своей музыке среди площадки, там, где протягивается обычно сетка. Пришлось и мне ступить на землю своего позора. Радуясь опять же тому, что он, оказывается, как бы от меня отделился, перестал быть принадлежностью моего существа, мое существо его исторгло, на него теперь можно было взглянуть со стороны, с расстояния прожитого года и моего повзросления.
Рита разом оборвала свое кружение, взметнув по-цыгански шалью. Передо мной она остановилась, совсем близко от меня, почти меня касаясь, и положила ладони мне на плечи. Что-то лукавое, неистовое, вовсе неуправляемое промелькнуло в ее вздернутых к вискам глазах – прямо ведьминское.
– Ты знаешь, отчего все твои беды? – спросила она меня незнакомым, глубоким голосом, вдруг вновь на «ты» обращаясь без всякого перехода, в который уж раз удивляя меня проникновением в мои мысли, ведь ни о каких своих несчастьях я ей и словом не обмолвился. – Хочешь, я тебе скажу? Ты слишком боишься потерять. С самого начала боишься. Правда ведь? Потому и теряешь.
Что было ответить? Я смешался, как всегда в тех случаях, когда внезапно сознаю чужую правоту и поражаюсь чужой проницательности в моих делах. Но отвечать все равно бы не пришлось, потому что она меня поцеловала. Откровенно и долго, с той доверчивой женской отвагой, от которой сами собой наворачиваются слезы.
* * *
– Ты убит! Ты убит! – ликовала Катька, размахивая победно пластмассовым автоматом. Оказалось, что круг ее интересов включает в себя и чисто военные, потому-то среди ее личного имущества: среди кукол, крокодилов, Винни-Пуха и разных тряпок – нашлось место и автомату. По женской непоследовательности, видно, она не придавала ему значения сначала, а теперь вдруг придала. И ей срочно понадобился партнер, с которым можно было бы играть в войну, в разведчиков, в партизаны, точнее, испытала она жгучую потребность во враге, которого можно было бы выслеживать, заставать врасплох, брать в плен, понятно, что и желанным супостатом оказался я. Рита в этот день устроила стирку, со двора не выходила, и мы с Катькой были предоставлены сами себе. Точнее, я был предоставлен Катьке.
Ничто не доставляет такой радости, как торжество над врагом, даже мнимым, даже невзаправдашным. Я убеждался в том, глядя на малолетнюю эту девицу. Сам я ухитрился прожить тридцать с лишним лет, так и не наживши настоящих врагов, пока в прошлом году не уразумел, что те, кто предал меня, продал и проиграл, и есть на самом деле мои злейшие и опаснейшие враги, что из того, что не испытывали они ко мне ненависти, тем злее их подлость, просто из прихоти не щадили они меня, просто потому, что не приходило им это в голову.