Второй был необычайно одарен физически, тугая майка с загадочным словом «флюид», написанным латинскими буквами, подчеркивала его мощную анатомию. Однако значительнее всех выглядел третий, тот, что сидел рядом с Ритой, вот уж действительно был интересный мужчина, молчаливый, с ранней сединой, мерцающей на висках, с лицом хорошей рельефной лепки – щеки впали в самую меру, и скулы выдаются настолько, насколько надо. Клетчатая рубашка из легкого, но плотного хлопка была расстегнута на его загорелой груди, открывая крестик на тонкой золотой цепочке.
Девушек – их было две – я не рассмотрел, удовольствовавшись общим впечатлением, поскольку глядел на Риту. Что-то неуловимое изменилось в ней с той поры, когда мы с Катькой отправились на берег, в манере ли, в поведении, может быть, в выражении лица. Я не мог точно определить, в чем сказалась эта перемена, я только понимал, что с такой женщиной никогда бы не разговорился в столовой под названием «Левада» и уж наверняка не гулял бы ветреной ночью по зарослям и закоулкам парка. Я с ней не гулял бы, а, точнее, она со мной не гуляла бы. До меня вдруг дошло, что в последний раз особенно картинно охнул я уже на глазах всей компании, и мне сделалось стыдно. Я даже покраснел, наверное, от сознания, что сам, по собственной воле попал в глупое положение.
– Мы играли, – громко сказала Катька, словно догадавшись о моем смущении. – Он ранен, я его буду лечить.
Компания переглянулась. Я ожидал, что Рита что-нибудь скажет, отшутится по привычке, как-то замнет возникшую неловкость, но она молчала. Может быть, потому, что сама потерялась от этой неловкости. Сказал тот из парней, что был меньше всех ростом. Я правильно понял, что из всех он был самым задиристым, самым бойким и заводным, натурально-нахальным, как выражался Достоевский.
– Понятно, – произнес он врастяжку, играя голосом и глазами, – понятно. Путь к материнству через младенчество, так это, кажется, называется.
За столом засмеялись. Немного формально – подтвердилось, что кудрявый этот, смазливый паренек в компании – первый остроумец и говорун, такова его, как говорится, признанная социальная роль, которая требует к себе определенного отношения. В данном случае смеха в ответ на любую реплику, которая заранее считается остроумной. Когда роли в компании распределены, так легче.
Между тем я не знал, что ответить. От волнения язвительные реплики, как назло, не приходят на ум, да и как состязаться в иронии с человеком, всякая фраза которого сопровождается хохотом его друзей, что бы он ни скатал. Неравные условия.
Пришлось все-таки вступить Рите. Она сказала, что мы с Катькой большие друзья, так уж само собой получилось, и никакого иного смысла во всем этом, право же, не следует искать. Мне показалось, что она оправдывается. Не слишком уверенно, не теряя достоинства, но все же незнакомый оттенок зависимости послышался в ее голосе. Я молчал по-прежнему, хотя и понимал, что усугубляю тем самым свое и без того-то маловыгодное положение.
– А мы, видите ли, тоже играем, – обратился ко мне невысокий красавец. – Не с таким, правда, энтузиазмом... – Он развел руками.
– Но зато на деньги, – добавил, смеясь, здоровяк.
– Да уж какие там деньги, – изящный этот мужчине поморщился, – самые пустяковые. Невинное, чисто коммерческое развлечение, не желаете ли присоединиться?
Только теперь я разглядел на столе, помимо бутылок и стаканов, еще и зеленый лист ватмана, расчерченный но квадраты, разлинованный на секторы и зоны, цифрами расписанный и буквами, помеченный красным и черным цветом. Перед каждым из играющих громоздились стопки разноцветных квадратиков и кружочков.
– Ну так как? – осведомился мой искуситель и, как бы для довершения соблазна, легким движением заставил яростно кружиться круглое расписное корытце, внутри которого бился, гремел и пытался выпрыгнуть на стол крохотный металлический шарик. До меня дошло наконец, что передо мной рулетка, вероятно, в той же степени повторяющая настоящую, в какой Катькин автомат походил на боевой.