Мне же в игре, как и в жизни, проигрывая, не удавалось сохранить лица. Удачей я мог пренебречь, но не самолюбием. Не денег мне было жаль, хуже – заурядное невезение, просто случай, волею которого шарик после всех своих метаний и прыжков замирал не на том цвете и числе, на какие я рассчитывал, я воспринимал едва ли не как оскорбление, как знак особого нерасположения судьбы. Увы, я не умел проигрывать. Я стеснялся проигрыша, стыдился его, словно вины, позорного неумения или даже порока. И от этого, надо думать, проигрывал пуще. Страдая к тому же оттого, что Рита была свидетелем моего тотального неуспеха. Причем он ее ничуть не трогал, ни единого намека на сочувствие не уловил я в ее глазах, наоборот, внутреннее мое бешенство, злость на самого себя, на полную непруху забавляли ее, казались ей смешными, как и всем прочим. Одну только Катьку не устраивал, кажется, мой провал. А точнее, она просто приревновала меня к компании, которая так легко лишила ее моего общества.
– Ты же ранен, – упрекала меня она, желая пробудить в моей душе хотя бы отголосок того чувства, которое заставляло меня повалиться на песок от мнимых пуль ее автомата. – Ты же сам говорил, сюда и сюда, – тыкала она меня в грудь и в плечо. – Так нечестно. Я тебя должна лечить. Ты же обещал.
– Да-а, – как бы невзначай заметила одна из девиц, – тогда у вас как-то лучше получалось...
Я почувствовал, что покраснел.
– Что поделаешь, – развел наш крупье руками, – действительно, нельзя испытывать удачу. Раз за зеленым столом она неприступна, значит, уступчива в какой-нибудь другой области. – Он помолчал. – Может быть, в науке. – Раздался хохот. – Ничего не поделаешь, диалектика природы!
Самое поразительное, что Рита смеялась вместе со всеми, надо же было ей отделиться от меня, это была ее компания, ее круг, с которого она под действием центробежной силы сошла случайно, для того чтобы со временем благополучно на нем укрепиться.
– Не согласен, – чуть ли не впервые произнес до этого все молчавший, все только улыбавшийся Ритин сосед. – По-моему, кому уж не везет, так уж во всем... Полный обвал. Туши свет.
Публика вновь рассмеялась, даже с большим удовольствием, чем прежде, оттого, надо думать, что уже не по обычаю вслед штатному шутнику, а неожиданно, от души. По-моему, уже и уши пылали у меня, как у школьника, над которым из высших педагогических соображений изгаляется остроумный учитель.
Нет, от того школьника я все же ушел. Тот школьник не вынес бы того, что вытерпел я в прошлом году. Я все-таки самообучающаяся система, пусть медленно самообучающаяся, но неуклонно. Я, например, научился распознавать людей, общение с которыми чревато для меня унижением и потерей лица, еще в прошлом году я не догадывался об этом, а если и догадывался, то смутно, стараясь при этом переубедить самого себя, преодолеть собственные предчувствия и оправдать в собственных глазах ту губительную силу, которая безжалостно на меня надвигалась, откровенно наваливалась на меня, не принимая меня в расчет. Нет, предчувствия не дикость, в данном случае это интуиция, та самая, что свойственна всякому живому существу, которое подсознательно чует опасность. Не только для шкуры своей, но и для воли. И предупреждением судьбы их можно считать, мудрым и тонким ее намеком, который я по заносчивости так называемого просвещенного человека без предрассудков отказывался понимать.
– Лучше бы я тебя лечила, – уже без всякой надежды укоризненно вздохнула Катька. Совершенно несвойственная ей, почти комическая обида опечалила ее лицо.