Маленькая девочка с визгом промчалась по пирсу навстречу родителям. Я прекрасно знал, что это не Катька, Катька сидит сейчас в своем поддельном «японском» саду рядом с собственными родителями, и все-таки вздрогнул, с тревогой и неосознанной радостью поглядел ей вслед. Отец, растопырив руки, наклонился к девочке, она с ликующим воплем повисла у него на шее. И вновь прошлогодняя ревность змеей шевельнулась в груди.
Перед винным киоском на набережной уже толклось предвечернее общество, в основном шахтеры в добротных своих пиджаках. Правда, уже без орденских планок. Переменился ветер, не с моря налетал он, а с гор, каждый его порыв можно было считать приветом от наступающей с севера осени, совершенно определенным ее намеком. Я всегда радовался этим намекам, этим тактичным предупреждениям о том, что пора собираться домой, в другую осень, озаренную мокрыми городскими огнями, в другой быт, в котором растворятся постепенно и южные соблазны, и мимолетные достижения беспечной поры. По всем правилам так и должно быть. А кто нарушит эти правила, пусть пеняет на себя.
Портвейн из луженого чайника поразительно способствовал размышлениям и вообще раскрепощал человеческие способности. Я слушал шахтерские разговоры и, кажется, даже принимал в них участие, что-то такое авторитетное вякал и кому-то поддакивал, а сам в то же время думал, как сложна и запутанна чужая жизнь и как проста – вся на просвет – моя. В чужой жизни старое то и дело заходит за новое, а новое вытесняется новейшим, так что привкус былого постоянно дает о себе знать, прежние чувства выпадают в осадок, потому-то настоящей, искренней ясности никогда и не получается. Впрочем, люди не так уж ею и дорожат, наверное, не так уж ее и ищут, довольствуясь видимостью, не вдаваясь в подробности. А в случае чего и сами себе ссылаются на сложность жизни, и других убеждают тем же самым доводом. Меня он никогда не убеждал. Всегда казался извинением душевной неточности, неискренности и просто неумения любить. А я умел любить – это правда. И уж если любил кого-нибудь, то не знал посторонних сомнений и четко сознавал, что все блага, все чудеса мира не смогут мне заменить одного-единственного человека и даже отвлечь меня от него окажутся не в состоянии. И что же? Именно такая любовь по злой иронии неизбежно обрывалась на полпути, разбивалась при взлете, горем оборачивалась, непоправимой бедой, долго не заживающей раной – когда-то это сравнение казалось мне безвкусно-литературным, но теперь-то я знал, насколько оно точно, как и телесная рана, душевная имеет свойство вдруг раскрываться и кровоточить, а когда все-таки заживает, то обрастает рубцами, которые никогда уже не дадут забыть о ней совсем. Выходит, что простая моя судьба и была на самом деле сложной, причем сложной истинно, потому что неведомые мне законы корежили ее и ломали, а не мои собственные причуды и прихоти. Последнее соображение чрезвычайно мне польстило, не без воздействия все того же портвейна: вино примиряет нас с самими собой, иначе его не стоило бы и пить.
Чтобы уж окончательно возвыситься в своих глазах, я выпил еще один стакан и побрел домой – надо было одеться потеплее. Фиолетовые сумерки, густея с непостижимой постепенностью, возникли над поселком, чудесные, словно загадочное астрономическое явление. Может быть, ради этого сиреневого тумана, о котором в юности мы пели нашу любимую, бог весть откуда взявшуюся песню, ради нескольких этих мгновений, когда морская вода делается светлее, чем небо над ней, я и рвусь каждый год в этот поселок. И, если не попадаю в него, чувствую себя несчастным, обойденным судьбою.
Смертельный рев мотора раздался за моей спиной, отвратительно заскрежетали тормоза, шины взвизгнули на асфальте, мгновенная паника перебросила меня на обочину дороги и в канаву сошвырнула, боли я при этом не почувствовал, настолько был оглушен грохотом собственного сердца. Белые клыкастые «Жигули» новейшей модели замерли посреди улицы. Приоткрыв дверь, давешний мой знакомый, держатель банка, с насмешливым терпеливым сочувствием наблюдал за тем, как некрасиво, на четвереньках выбираюсь я из канавы и судорожно отряхиваюсь.