Но на закате она не выдерживала.
Так всегда у людей: при свете солнца мы бодрствуем и как бы радуемся жизни, но с наступлением сумерек мы сдаемся нашим демонам.
Алёна сидела на качелях, задумчиво глядя на яблоню и представляя, как Фёдор собирает с нее плоды. Вот только ветви ее были пусты, а на земле кое-где лежали сгнившие яблоки.
Пока она сидела там, на качелях, она заново переживала каждую минуту, проведенную рядом с Фёдором. От самого начала, когда, набив щеки борщом и хлебом, она увидела его впервые за много лет. Все пролетело перед ее глазами, как разбросанные по ветру фотографии.
- Неужели это все? - Едва шевеля губами, шептала она. - Ничего же так и не успело начаться...
И почему так? Почему многим ее знакомым девчонкам посчастливилось влюбиться в своих ровесников или хотя бы в тех, кто жил с ними поблизости, а она, такая чудная, отдала свое сердце человеку, который собирается увезти его собой заграницу?! А она так и останется тут, одна, с зияющей пустотой в груди.
«Я не могу поверить», - думала она. А во что она не могла поверить - она так и не понимала.
- А я думал, ты испарилась, как чудное видение, - раздался за ее спиной бархатистый голос.
Алёна даже не шелохнулась.
Фёдор обошел ее, сел на корточки перед ней и накрыл ее руки, лежащие на коленях, своими.
- Ну, ты что, плачешь?
Плачет? Она плачет? А она и не заметила... Наверное, для нее это уже привычное дело, как для многих чихать или зевать.
Она, глядя на их руки, улыбнулась.
- Я плачу.
- И почему же?
И тогда она, в один единственный миг, поняла, во что она не могла поверить.
Взглянув Фёдору в глаза, она сказала тихо, очень тихо:
- Потому что я люблю тебя, Фёдор.
Сначала Фёдор сидел неподвижно. Его губы были чуть приоткрыты от неожиданного признания девушки, а глаза не мигали.
Потом он, видимо, отрезвел и опустил глаза на их сцепленные ладони.
У него не было слов.
У него не было слов, но он, тем не менее, знал, что ему необходимо что-то ответить. Необходимо ответить! Нельзя ее смущать таким долгим молчанием!
- Алён...
- А ты уезжаешь, - отрезала она, - вот так... вот так безжалостно меня бросая.
Ему показалось, что она сказала это шуткой, но нет, взгляд у нее был более чем серьезный. Нет, эта девушка не шутила чувствами.
- Это правда, Фёдор? - Она уже не боялась быть откровенной. - Ты уедешь, да?
- Я не могу иначе, - прошептал он.
- Но... но как же так, - лепетала она, - неужели ты... неужели я для тебя ничего не значу? Вообще ничего не значу?
- Значишь, - выпалил он, сжимая ее руки, - конечно, значишь.
Алёна заглянула ему в глаза, и в сердце ее будто вонзили кинжал.
- Но ты меня не любишь, - трогательно жалким голосом произнесла она, и для Фёдора это оказалось хуже пощечины. Сейчас он понял, что смог бы вынести любую физическую боль, но только не это.
Он зажмурился на секунду, а потом покачал головой.
- Алён, ты еще маленькая...
- Уходи, - она отвернулась и извлекла свои руки из его ладоней, - уходи, мне стыдно...
- Стыдно? - Он взял ее за плечи, пытаясь заглянуть ей в глаза. - Это мне стыдно, что я... что я причиняю тебе боль. Прости меня, Алёна, но я не могу по-другому. Я должен уехать.
- Так поезжай! - Вскричала она, сверкнув глазами. - Не унижай меня больше, оставь!
И он понял, что лучше повиноваться без сопротивлений. Он и так раздавил ее, как букашку, достаточно и этого. Стоит ли объяснять ей, что она еще школьница, а он старше ее на десять лет и все это неправильно? Стоит ли объяснять, что у него не хватает времени заботиться даже о собственной матери? Что, выбрав его, она так и не постигнет женского счастья, потому что он не станет уделять ей больше времени, чем своему делу? Она слишком юна и импульсивна, чтобы все понять. Она все воспримет как припудренный красивыми словами отказ и вежливое утешение истинного джентльмена. Но сейчас, отвергнув ее, он чувствовал себя законченным мерзавцем.
И он ушел.
Он ушел, а Алёна...
Она посмотрела вдаль уже высохшими глазами и прислушалась к окружающему миру. Вроде бы все как обычно: где-то по трассе проезжают машины, лают собаки во дворах своих хозяев, детвора носится по улице, птицы прорезают облака и, садясь на ветви деревьев, что-то напевают. Жизнь идет, жизнь кипит, жизнь бунтует. Все на месте, все идет своим чередом.
И лишь где-то, на улице Советской, в семь часов вечера во дворе дома номер 54 у кого-то умерла душа.
Когда он загружал машину вещами, Валентина Ивановна хлопотала вокруг него и спрашивала, чем помочь, все ли он собрал, не хочет ли он покушать второй раз перед дорогой и все уточняла, куда он вообще едет.