— Ну что, Марат, будешь отпираться? — осведомился у Мироздания разозлённый молчанием потустороннего Марата Грибок и замер напротив пустоты. — Ты же знаешь, кто замочил твоего шефа. Ведь это был ты, Марат, и твой напарник так сказал!
Если верить Грибку, то выходит, что напарник обвинил пропавшего Марата в убийстве и сказал об этом Кораблинскому… А вот Серёгину этот напарник говорил совсем другое.
— Какая ещё «Волга»?! — взрычал между тем Грибок, замахнувшись сжатым кулаком.
И тут пришла Маргарита Садальская. Окинув взглядом специалиста «камлающего» Грибка, она сначала сморщилась — да, он ей не понравился — а потом сказала:
— Типичный случай навязчивых галлюцинаций… Наркоман?
— Нет, — возразил Пётр Иванович и объяснил Садальской, в чём дело.
Услышав всё о Грибке, Маргарита Садальская чуть приуныла: а вдруг и он превратится в домашний скот, подмачивая её репутацию?! Тем временем «камлание» Грибка подошло к концу. Бомжик потерял из виду «призрак» Марата, бросил на собравшихся вокруг себя «зрителей» отупевший диковатый взгляд и, буркнув:
— У, поначапали! — сел на полу и принялся гнусить свою любимую чатланскую песню:
— Ку-у! Ку-у! Ку-у! Ку-у! Ы-ы-ы!
Зеваки стали расходиться: теперь Грибок стал неинтересным. Вскоре в его камере остались только Серёгин, Сидоров, и Маргарита Садальская.
— Мне нужно, чтобы он улёгся вон туда! — сказала Маргарита Садальская и показала пальцем на нары в углу камеры. Да, она смотрит на Грибка с явным брезгливым отвращением — хоть бы не отказалась…
Сидоров толкнул поющего бомжика и приказал ему:
— Лезь на нары!
— Ы! — огрызнулся Грибок. — Мне и тут хипово!
— Лезь, лезь! — подпихнул его Сидоров носком ботинка. — А то выкинем назад, на помойку, и будешь там опять ловить своих мутантов!
— У, не хочу, меня Куздря бьёт! — завыл Грибок и на четвереньках пополз в угол камеры к нарам. — Чуть грызло не разнесла! А я ей тоже в рожу залепил, а потом камень взял, чтобы грызло ей припечь, а она меня как повалит, и давай утюжить булками… Всю печёнку отходила!
— Давай, давай, лезь молча! — подогнал его Сидоров.
Грибок залез на нары, а Маргарита Садальская, посмотрев на Серёгина, мол, спрашивая: «Не заразный?», медленно двинулась к ворочающемуся Грибку.
— Ему уже вылечили педикулёз, — сказал Садальской Пётр Иванович.
Маргарита Садальская молча проглотила слова Петра Ивановича и приблизилась к Грибку. Серёгин и Сидоров видели, как она достала из кармана пиджака маятник в виде гайки, привязанной на верёвочку, и, качая им перед носом Грибка, вводит его в транс. Решив, что Грибок «дошёл до кондиции» и готов к «парапсихологическому считыванию памяти», Садальская снова сморщилась и сказала:
— Всё, можете допрашивать.
Грибок спал с открытыми глазами. Серёгин и Сидоров подошли к нему поближе. Сидоров всмотрелся в его лицо. Теперь, когда бомжик «спал», не корчил гримас, не пел и не «камлал», он сделался до нельзя похожим на погибшего Эдуарда Кораблинского! Да, это он, только лысый!
— Как вас зовут? — спросил Серёгин у Грибка — Кораблинского.
Грибок дёрнул головой, пару раз хрюкнул по-свиному, из-за чего Садальская впихнула в рот таблетку валидола, а потом разинул рот и произнёс:
— Гриб… — он замолчал, снова хрюкнул, а затем выдал: — Я — Эдуард Всеволодович Кораблинский, мне 37 лет, родился в городе Докучаевске Донецкой области 12 января 1972 года…
— Вот это — да! — выдохнул Серёгин, услышав откровение Грибка. — Кажется… Где вы были в течение последнего года? — обратился он к Грибку — Кораблинскому.
— Ездил в Верхние Лягуши… — рассказывала освобождённая от «дьявольского» наваждения память Кораблинского. — В багажнике… автомобиля… Меня похитили… люди…
— Какие люди? — Серёгин подсунул Кораблинскому под руку ручку и клочок тетрадного листка. — Нарисуйте хотя бы одного.
Кораблинский схватил ручку, начал что-то малевать. А, намалевав, бросил ручку под нары. Серёгин выхватил получившийся рисунок, словно спасительную соломинку, и увидел, что «воскресший» Кораблинский выполнил техничный и качественный портрет… свиньи. Видимо, выборочный гипноз ещё не до конца выветрился из его головы, и Кораблинский не мог пока изобразить похитителя.