Он вместе со стулом отъезжал подальше от сидящего напротив него Курятникова, стыдясь своего дикого поведения и. не замолкая, изрекал:
— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е!
Помня об одичавшем Николае Светленко, Курятников, не мешкая ни секунды, позвонил Серёгину.
— Вот, послушайте, как он блеет! — сказал Курятников Петру Ивановичу и поднёс трубку к беспрестанно мекающему Зайцеву.
— Ясно! — ответил на том конце Пётр Иванович, услышав «тирады» Зайцева. — Еду!
Серёгин снова оставил Сидорова за старшего, а сам — со скоростью молнии прискакал в Генпрокуратуру — поглядеть на очередное «камлание» — теперь уже Зайцева.
Зайцев всё никак не мог взять себя в руки и закрыть рот.
— Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! Ме-е-е-е! Бе-е-е-е! — эти нечленораздельные звуки сыпались из него, словно из рога изобилия, и их поток никак не хотел иссякнуть.
Серёгин и Курятников в четыре глаза наблюдали, как он дёргается на мягком офисном стуле, ездит на нём из стороны в сторону и блеет, блеет, блеет.
— Зайцев! — резко обратился к Сергею Петровичу Серёгин.
Этот оклик, кажется, возымел на «бесноватого» Зайцева кое-какое действие — он заглох, прекратил хаотичное движение и воззрился в одну точку где-то за гранью реальности.
— Умолк, — констатировал Курятников.
— Я уже дал третий запрос в Киев, — сказал Серёгин. — Они обещали выделить нового гипнотизёра. У него такой же выборочный гипноз, как и у Светленко, и у всех, кто общался с этим Тенью. При определённых обстоятельствах, когда нужно рассказать о нём — начинает действовать установка, и они дичают.
Между тем, Зайцев помолчал немного, а потом — снова обрёл собственную волю вместо чужой, опять сжал её в кулак и выдавил срывающимся голосом:
— Я… не могу…
Серёгин хотел «раскрутить» Зайцева как можно быстрее. И поэтому — пошёл на крайние меры. Он вспомнил, каким образом повредили гипнотические установки Грибку — Кораблинскому: его побили неформалы в обезьяннике у Мирного. Пётр Иванович, конечно же, жалел Зайцева, и у него самого не поднималась рука залепить ему зуботычину. Рассказав Курятникову о свих соображениях, Серёгин предложил перевести Зайцева в Калининский РОВД и подсадить там к какому-нибудь маргиналу — пускай немного поработает на благо Родины и, как сможет, разрушит «Тёмные чары» парочкой оплеух.
— Ну что ж, давайте попробуем… — согласился загнанный в тупик Курятников. — Если этот способ помог один раз — то почему бы ему ни сработать снова?
В Генпрокуратуре не было подходящих условий для «расколдовывания» Зайцева, потому что там не было такого «обезьянника», где сидели бы хулиганы, или неформалы.
— Придётся его к нам, в РОВД тащить, — заключил Серёгин. — У нас там, в изоляторе много таких сидит.
— Ну что ж, — не возражал Курятников. — Вижу, у вас уже есть опыт «лечения» этой «звериной порчи». Если это поможет, то — тащите.
«Заколдованный» Зайцев был снят со стула и снова посажен в автомобиль. Сергей Петрович совсем не сопротивлялся и молчал, как бессловесная рыба. Он ни слова не произнёс даже тогда, когда его провели по коридору в изолятор и втолкнули в одну из камер.
Оказавшись в тесном и прохладном помещении, Зайцев огляделся. Серые стенки, узенькое, забитое толстенной решёткой окошечко, деревянные нары. На нижних нарах режутся в карты два дубоватых «братка» богатырских габаритов, а на верхних — отдыхает некий субъект.
— А… а-ээ, здравствуйте… — выдавил Зайцев окаменевшим языком. — Ээээ.
Субъекты с нижних нар мгновенно оторвались от карт и установили на вновь прибывшего свои пустые и злобные глазки динозавров.
— Гы-гы, — по дурацки гоготнул один, что сидел справа. — У, чайничек!
— Мясцо! — булькнул второй.
Оба поднялись, заставив нары жалобно скрипнуть, расправили свои могучие плечи, сбрасывая гиподинамию. Не спеша, направились они к съёжившемуся к комочек Зайцеву, сжимая железобетонные кулаки.
Насмерть перепуганный таким агрессивным поведением соседей, Зайцев вжался в холодную металлическою дверь и хотел, было, позвать на помощь охранника. Но его язык окаменел до такой степени, что вообще, отказался слушаться, и не смог выговорить ни буковки.
Тип на верхних нарах зашевелился и приподнял свою голову, украшенную блестящей лысиной.
— Кулак, Камень, — обратился он к двум своим соседям. — Не нужно его трамбовать. Помните, что я вам про гуманизм рассказывал? Делайте добро, и вам зачтётся!