«01:32.00», тот же коридор, та же стена… пустая! Или человек, который прошёл мимо неё — не теплее воздуха, при том, что температура это самого воздуха — плюс шестнадцать градусов по Цельсию. Да, не бывает в природе такого холодного человека! Просмотрев видеозаписи, Пётр Иванович погрузился в замешательство: ну, не призрак же выкрал Зайцева-то?! Или это сам Зайцев — призрак? Нет, стоп, какие призраки? Что-то Серёгин совсем зарапортовался… Надо проветриться, а то ещё инопланетяне мерещиться начнут!
Пётр Иванович вышел из кабинета, запер на ключ скрипучую дверь и не спеша, двинулся по прохладному коридору, раздумывая над увиденным «фантастическим фильмом». Серёгин направлялся в изолятор — узнать, как там идут дела у Сидорова и Казаченко. Из пятнадцатой камеры неслось отупевшее, дикое блеяние — там Вавёркин «тасовал мозги» Николаю Светленко.
Сидоров лазал вокруг двери, снимая с неё все отпечатки всех пальцев, а Казаченко — «пушил» Батона.
— Так говоришь, что никого не видел?! — настаивал он, поднимая богатырский кулак и вертя им перед ровненьким носиком Юрия Батонова.
Батон съёжился на нарах, стараясь отодвинуться подальше от висящего над ним кулака, и плаксиво ныл, как зубная боль:
— Я вам клянусь мамой, папой, дедом, бабкой, внучкой и Жучкой, что не видел! Я спал, как все нормальные люди ночью спят! А куда делся ваш бешеный Заяц, я вообще, невкурсняк и неврубон! Хватит меня бить, я и так уже весь побитый… жизнью!
— Да кто тебя бьёт?! — огрызнулся Казаченко. — И пальцем не тронул!
— Неврубильштейн, корешняк! — булькнул из дальнего угла Камень, почесав выбритую до состояния коленки макушку.
— Заглохни, Твёрдиков! — цыкнул на него Казаченко, продолжая беседу с Батоном. — Ну, Батонов, рассказывай правду!
Серёгин стоял на пороге открытой камеры, слушал этот допрос и думал, думал, каким же это удивительным образом, а главное — кто — смог похитить Зайцева из милицейского изолятора. Зайцев исчез из кадра так же… как исчез Тень на видеосъёмке из «Дубка»! Странное дело — Серёгин видел того, кого зовут Тенью собственными глазами и может точно сказать, что это был не Зайцев! Зайцев рыжий и с усиками, а тот — светло-русый, кажется, да и усиков никаких у него нету…
— Ну что, Саня? — поинтересовался Серёгин успехами Сидорова.
— Отпечатков полным-полно, Пётр Иванович! — ответил Сидоров, пыхтя над дверной ручкой. — Всякие-всякие — целый Клондайк!
— Хорошо, — кивнул Серёгин, не зная, что именно тут хорошего. — А у тебя, Василь? — спросил он у Казаченки.
— Молчат, мов рыбы! — пробормотал Казаченко, отцепившись от Батона. — Кажись, и не бачили никого!
— Не бачили! — подтвердил Батон. — Я спал, а он меня пытает! Уже всего испытал, «Мюллер»! Так и норовит паяльником припечь!
— Да никто тебя и пальцем не тронул! — рассердился Казаченко. — Что ты тут брешешь, Батонов?!
— Эх, — вздохнул Серёгин. — Вот это будет нашему Вавёркину работка — раскручивать «шайку-лейку»…
Единственным, кого Вавёркину удалось «раскрутить» — была архивариус Зинаида Ермолаевна. Она, правда, поначалу отказывалась от услуг гипнотизёра — в силу своей набожности. Но потом — ей пришлось согласиться. Вавёркин живо усыпил эту немолодую и незамужнюю женщину, а она, в свою очередь, без волокиты и идиотского блеяния поведала такую историю. Будто бы накануне своего увольнения — за день до того, как подписать обходной — к ней в архив зашла сама Маргарита Садальская и потребовала отдать ей на руки её личное дело. Зинаида Ермолаевна, конечно же, отказалась — отдавать личное дело запрещали инструкции. Но «киевская колдунья» с помощью всё того же гипноза на время поработила архивариуса и заставила её вынуть из шкафа её папку и отдать.
Когда Зинаида Ермолаевна «призналась», Серёгин понял, что Маргарита Садальская не является «наводчицей» «звериной порчи» — иначе она бы обязательно «запрограммировала» бы Зинаиду Ермолаевну на дикое поведение…