— Ты что наделал? — буркнул Недобежкин. — Давай, разбуркивай! Допрашивать нужно, а он у тебя тут отдыхает!
— Васёк, будь проще! — огрызнулся Ежонков и щелчком пальцами разбудил «верхнелягушинского чертёнка», а потом усадил обратно на стул.
«Чертёнок» падал ещё раз пять, и только на шестой раз — прошло часа полтора — Ежонков смог ввести его в «правильный» транс. «Чертёнок» замер на стуле и уставился на Ежонкова невидящими голубыми глазищами.
— Процитируйте… э-э-э… — Ежонков схватил себя за подбородок, раздумывая над тем, что мог бы учить в школе житель деревеньки Верхние Лягуши. — Любой стишок за первый класс!
«Чертёнок» раскрыл рот и чистенько, без запиночки рассказал миленький стишок на украинском языке:
— Ну, какой ритор! — проворчал Недобежкин, искоса поглядывая на «чертёнка», который принялся рассказывать все детские стишки, которые знал. — Хоть на конкурс чтецов выставляй!
— Стоп! — отрубил Ежонков «поэтический концерт» «чертёнка». — Скажите, как вас зовут?
И тут у «чертёнка» закрылся разум и открылась проклятая «звериная порча». Изо рта бедняги вылетало нелепое, бессмысленное и смешное лягушачье кваканье. А сам он лягался ногами, словно лягушка, которую держат рукой и не дают прыгать. Ежонков решил применить свой «синхрос» — он уселся напротив «чертёнка» и заквакал вместе с ним.
— «Жабка-дід і жабка-бабка»! — прокомментировал Недобежкин их поведение.
Сидоров боролся с приступами дичайшего хохота, которые то и дело наваливались и уничтожали его милицейскую серьёзность, а Пётр Иванович взирал на двух «квакушек» достаточно грустными глазами и думал, что «синхрос» Ежонкова бессилен против колдовства «верхнелягушинского чёрта».
— Ква! Ква! Ква!
— Хватит! — у Недобежкина уже голова заболела — до такой степени устал он находиться в зверинце.
— А как же синхрос? — проныл оторванный от бесполезной работы Ежонков.
— Давай, капитана спасай! — буркнул Недобежкин. — И поспим хоть два часика, а то голова уже вот такая! — он приставил к своей голове обе руки, изображая, до какой степени она у него распухла.
Ежонков согласился с Недобежкиным, потому что не мог поступить иначе и, столкнув квакающего «чертёнка» со стула обратно к Сидорову, отправился выцарапывать из угла грызуна-Сёмкина. Сёмкин никак не хотел покидать угол и расставаться со своей полусъеденной фуражкой, от которой уже остался один козырёк. Когда Ежонкову наконец-то удалось укрепить беспрестанно грызущего капитана на стуле, тот вдруг перестал жевать, уронил искусанный козырёк на пол и задал такой вопрос:
— Когда завтрак?
— А вы не наелись? — осведомился Ежонков, наводя на подопытного гайку-маятник.
— Никак нет! — абсолютно серьёзно, как настоящий солдат, отчеканил Сёмкин.
— Вы спите, спите, спите… — повторял Ежонков до тех пор, пока Сёмкин не прекратил озираться и лепетать про завтрак. Какой ему завтрак, когда он умял целиком фуражку и обогатился калориями на весь следующий день?
— Каким образом арестованная выбралась из машины? — вопросил Ежонков, убедившись в том, что Сёмкин готов к откровениям.
Сёмкин дёрнулся, подвигал челюстями, как грызущий суслик, а потом — схватил в кулак болтающийся у своего носа галстук Ежонкова и отправил его в рот.
— Выплюнь! — перепугался Ежонков, отбирая галстук.
Однако «подопытный» Сёмкин вцепился в него мёртвой хваткой, и поэтому Ежонкову ничего больше не оставалось, как отдать галстук на съедение «людоеду». При виде доедающего чужой полосатый галстук капитана Сёмкина захохотали все — даже помрачневший Недобежкин, «попорченный» Девятко и арестованный белобрысый «чертёнок».
— Какой он, однако, прожорливый, — заметил Пётр Иванович, с трудом подавляя несолидное хихиканье.
— Ежонков, а ну закругляй эту комедию! — Недобежкин опять помрачнел и даже стиснул увесистые кулаки. — Давай, превращай этого пожирателя в человека, иначе я тебе в лоб засвечу!
— Ну, что я могу сделать?! — воскликнул Ежонков, всплеснув ручками и топнув ножкой. — Он у меня галстук сожрал, и что я могу сделать?!
— Ты у нас Кашпировский — ты и делай! — буркнул Недобежкин. — Только быстрее, а то я сейчас сам тут закукарекаю, от «полного счастья»!