«Секретного узника» Кубарева, как и других «секретных узников», Недобежкин поместил в «номер люкс», то есть, выделил ему свободную камеру. У Кубарева сейчас сидели Пётр Иванович и Сидоров — они пытались допросить его так, «естеством», без гипноза. Но Кубарев отчаянно запирался и нагло врал, повествуя, то о том, что ему не на что выпить, то о том, что ему нечего есть. Когда в апартаменты Кубарева вдвинулся «танковый корпус» в виде Недобежкина, Смирнянского, а главное — Ежонкова — Пётр Иванович и Сидоров посторонились, передав им «эстафету» по Кубареву.
Кубарев глянул на Ежонкова одним глазом и невнятным голосом алкоголика поинтересовался:
— А это ещё кого тут леший занёс??
— Цыц, Кубарев, ты уже отличился! — цыкнул на него Пётр Иванович.
— У! — буркнул Кубарев и отполз подальше на нары.
— Ты не ползи, — ласково пропел Ежонков, выдвигая из кармана свой гипнотический маятник. — От меня не уползёшь. Лучше сядь поудобнее и вспоминай, кто тебе этот мобильник дал, зачем ты в квартиру ломился. Ну, и так далее, и тому подобное!
Кубарев заподозрил, что его, по-видимому, пытаются взять за жабры, и поэтому ненадолго стушевался. Однако после замешательства нашёл в себе силы возразить:
— У меня есть права человека!
— Не спорю, — Ежонков не убавил ласковости, но при этом надвигался на прижавшегося к стенке Кубарева с неумолимостью айсберга, что когда-то надвигался на обречённый «Титаник». — У тебя, дружочек, есть право заснуть и сказать правду. Спи… Спи… Спи…
Ежонков начал качать у длинного носа Кубарева свою гайку на шнурке и в такт колебаниям гайки повторять это слово: «Спи». Сидоров около Серегина, было, заклевал носом, но Пётр Иванович растолкал его, чтобы сержант, заснув, не повалился на пол. Кубарев оказался легко внушаемым, и заснул минуты через две. Когда он перестал проявлять внешние признаки жизни, гипнотизёр Ежонков затолкал гайку назад в карман и провозгласил:
— Готово!
Недобежкин включил на своём мобильном телефоне режим диктофона, поднёс его к апатичному и неумытому лицу спившегося Кубарева и вопросил у него о дорогом мобильнике.
— Рыжо-ов! — простонал Кубарев, выговорив букву «Р» на французский манер.
— Кто такой Рыжов? — осведомился Недобежкин.
— Рыжо-ов! — повторил Кубарев, не меняя интонации.
— А в квартиру ты зачем ломился? — Недобежкин слегка изменил тему, боясь, что Кубарев зациклится на Рыжове.
Но Кубарев таки зациклился. На вопрос о квартире он ответил так же, как и на первые два:
— Рыжо-ов!
— Ежонков! — напёр Недобежкин на гипнотизёра, который, чтобы не мешать, отошёл в сторонку. — Давай, разблокируй этого зомби!
— Невозможно! — вынес вердикт Ежонков. — Это у него такой вид «звериной порчи». Вместо того чтобы ржать, или блеять, он повторяет слово «Рыжов»!
— Чёрт! — буркнул Недобежкин. — Чтоб их с ихней порчей! Чёрт!
Смирнянский поглядел на чертыхающегося Недобежкина с сочувствием и мягким голосом осведомился:
— Ну, Васек, я могу идти?
— Нет! — Недобежкин отрезал Смирнянскому попытку исчезнуть в коридоре, потому что вспомнил про полицейский слёт в Вашингтоне, на который ездил майор Синицын и он, Смирнянский.
— Ну, ездил! — согласился Смирнянский. — Только это ещё в эру динозавров было! Я и не помню ни зги!
— Не «в эру динозавров», а в девяносто девятом! — поправил Недобежкин. — Так что, рассказывай, видел ли ты там человека по фамилии Синицын?
— Я тебе, Васек не скажу до тех пор, пока ты не приберёшь отсюда этого… Дубарева? Или как его там?
— Кубарева, — подсказал Ежонков. — Только он всё равно ничего не поймёт! Он в состоянии глубокого транса!
— Всё равно, пойдёмте отсюда! — отказался от Кубарева Смирнянский. — Он не поймёт, так поймут другие! Ты же, Ежонков, сам говорил, что мозг ничего не забывает! Так вот, если этот алконавт связан с результатом, то когда его похитят — результат его загипнотизирует и считает всё, что мы при нём говорили. Сечёте?
— Ладно, убедил! — под таким напором сдался даже Недобежкин. — Идёмте в коридор.
В коридоре было тепло и тихо. Тепло, потому что, вместо выбитого Ярославом Семеновым, вставили новое окно, а тихо — потому что Кашалота опять отвезли в суд. Смирнянский опёрся своей тощей спиной о дверь одной из пустых камер, дождался, пока подтянется арьергард, который состоял из сонного Сидорова, и неторопливо, с выражением и расстановкой начал удивительный рассказ:
— Синицын, — сказал он. — Был реальный кадр. Даже тогда, в «лихих девяностых», умел провернуть такие вещи, что и у меня волосы шевелились! К нему один раз, там, в гостинице, в Америке, какой-то американец в номер заходил и вывесил табличку «Не беспокоить». Он у Синицына битых два часа сидел, а потом — ушёл. Но я слышал, как он сказал ему: «„ГОГРу“ нужна база русских!». Тогда я не понял, что это за база русских такая. Но сейчас я уже знаю, что тот америкашка имел в виду нашу «Наташеньку».