Сидоров и Самохвалов оттащили тяжёлого толстячка в тот угол, к стулу, и освободились, наконец, от ноши. Пётр Иванович поставил на единственный здесь столик подсвечник Клавдии Макаровны, а Синицын зажёг единственный фонарик.
— Так значит, Клавдия Макаровна? — продолжил нелёгкий для председателя разговор милицейский начальник, морщась от запахов мышей и плесени, что вились здесь в сыром, спёртом воздухе.
— Да! — подтвердил Семиручко, дёрнувшись на стуле. — Она! Она пришла, и начала пистолетом у меня перед носом размахивать и выть, как зомби: «Пилииииии! Пилииииии!». Ну, мне больше ничего не оставалось, я подумал, что она меня застрелит и закопает! Вы же знаете, — председатель посмотрел на Серёгина. — Как у нас пропадают председатели? Один за другим, один за другим! Мрут, как мухи! А Клавдия Макаровна при всех председателях тут хвостом вертела! Тут одно слово «НЕТ» — и уже нет тебя, вы понимаете?
— Врёт! — заметил Ежонков, подавив смешок.
Да, действительно, что-то тут не вяжется. Что значит «хвостом вертела»? Кто? Клавдия Макаровна? Эта дородная, дотошная и пожилая консерваторша — и вдруг — «хвостом вертела»?? Нет, Семиручко нашёл явно неудачный объект для спихивания «собак».
— Хватит! — разъярился Недобежкин и хватил кулаком по первой попавшейся полке, сбросив целую кипу сырых листов. — Или правда, или срок на полную катушку за двойное покушение на сотрудников милиции!
— Аааа… — затрясся Семиручко, медленно сползая со стула. — Не губите! Я выдам вам всё про Потапова… И скажу по секрету: он тоже с ними завязан! И вообще, я думаю, что это Потапов там гвоздь программы! Когда дом у Потапова сгорел — он переселился в новый дом. А оттуда, из нового дома он вышел уже одним из них!
— Из «НИХ» — это из кого? — уточнил милицейский начальник.
— Из чертей! — загадочным шёпотом ответил Семиручко. — У Потапова дом сгорел в том же году, когда умер Гопников. А когда умер Гопников, так и чёрт распоясался!
— Ага, — кивнул Недобежкин. — Ну что ж, идите, ищите документы на Потапова. Только смотрите!
Семиручко был доволен тем, что его никто не держит и над ним никто не нависает. Он вспорхнул со стула с проворностью пингвина и потащился к подгнившей полке с табличкой «П».
Документов на Потапова отыскалось не так уж много — каких-то три пожелтевших бумажки с нелёгкой судьбою, что отразилась в их подтёкших записях, загнутых, размочаленных уголках и серых точечках плесени. В одной бумажке говорилось, что Потапов Гаврила Семёнович построил двухэтажный дом в восемьдесят девятом году, и этому дому был присвоен номер пять. Вторая бумажка повествовала о пожаре в пятом доме, из-за чего тот полностью сгорел. Седьмого апреля две тысячи пятого года «терем» Потапова загорелся при «невыясненных обстоятельствах», а когда, наконец, нарисовалась пожарная бригада — от него остались лишь чёрные головешки и зола. Третья бумажка отражала переселение Потапова из пятого дома в шестой, «доныне пустующий». Шестой номер носила эта «чёртова» изба со странным вторым входом, где Пётр Иванович ухитрился увидеть результат «Густых облаков». Да, в девяносто девятом Потапов жил в доме по соседству, а в заброшенном шестом… проказил чёрт.
— Вот — ещё! — это Семиручко выкопал где-то и шваркнул на стол около подсвечника пухлый и пыльный фолиант — старый журнал регистраций, куда когда-то заносились все свадьбы, разводы, приезды, уезды, смерти и рождения.
Председатель проворно раскрыл этот пропахший клопами увесистый «талмуд» и среди сотен тысяч других фамилий отыскал Потапова. Потапов родился тут же, в Лягушах, и за свою жизнь ни разу не покидал родную деревню. Жены у него тоже не водилось… В общем, Гаврила Семёнович Потапов был тем одиноким, малозаметным человеком, которого можно просто так стереть, «списать» и заменить кем-то другим. Вот они и заменили — Мэлмэном. А ведь Серёгин с Недобежкиным так и не узнали до конца, кем был этот загадочный лысый бандит, который без проблем перемахнул двухметровый забор…
— Пора нам, ребята, в Донецк, — уныло вздохнул Недобежкин, понимая, что верхнелягушинское следствие зашло в глухой тупик. — Всё, пошли, пора «нах хаус».
— А? — пискнул из дальнего угла Семиручко, удивившись тому, что на него не надвинули наручники и не попёрли с места председателя в тюрьму.
— Пили мосты, партизан! — буркнул ему на прощанье Недобежкин и скрылся в коридоре.