Купленный вчера батон был уже почти весь съеден — так усердно трудился Смирнянский над поиском Генриха Артеррана. Осталась одна только сиротливая горбушка. Она грустно лежала на столе и ждала того счастливого момента, когда Смирнянский намажет её толстенным слоем масла, накроет кусом ветчины и отправит в свой желудок. Однако Смирнянский не спешил: он только что взломал тот секретный архив, которым так хвастался Ежонков, и нашёл там кое-то поинтереснее, чем Генрих Назарян и забытая горбушка. Он сидел неподвижно, уставившись в экран ноутбука, и жадно поглощал небольшую заметку, которая хранилась в папке с пометкой «Материалы Аненербе». Она состояла из одного-единственного листа, на котором торчала фотография некого пожелтевшего документа. В нём на немецком языке говорилось о начале экспериментов в рамках проекта «Густые облака». Да, да, именно о том «счастливом» времени, когда нацисты только что заполучили прототип и начали изучать его свойства. Документ представлял собой бланк, расчерченный на несколько граф. И в одной графе, подписанной «Руководитель», стояла фамилия: «Arterran». Ни имени никакого, ничего — только эта фамилия. Смирнянский попытался скачать сей странный заманчивый файл, однако, Касперский предупредил, что «Материалы Аненербе» сулят вирус. Терять информацию не хотелось: интересно, всё-таки. И поэтому «хакер» Смирнянский, вооружившись ручкой и тетрадным листом, принялся скрупулёзно переписывать букву за буквой.
А, переписывая, Смирнянский кое-что вспомнил. Старые добрые времена, когда Игорь Смирнянский ещё являлся агентом СБУ. День, в который Никанор Семёнов решил уйти на пенсию… или кто-то так решил за него. Понедельник, кажется. Нет, скорее вторник, или четверг… Впрочем, это не важно. А важно то, что именно в этот день Никанор Семёнов сам лично зашёл в кабинет к Смирнянскому, положил на его стол пухлый конверт и сказал:
— Дело всей моей жизни. Я хотел предотвратить катастрофу, и поэтому раскручивал проект «Густые облака».
Всё, больше Никанор Семёнов ничего не сказал. Он повернулся широкой спиной, затянутой в серый… нет, стоп, в коричневый пиджак, и удалился навсегда. Смирнянский протянул руку и робко взял подаренный конверт. Он тогда удивился и испугался: откуда Никанор Семёнов узнал о том, что он, Смирнянский, тоже тихонечко корпит над этим засекреченным проектом? На конверте стояло пожелание: «Открыть после моей смерти». Смирнянский, честно говоря, побаивался Никанора Семёнова. Слишком уж плотная завеса таинственности окружала его загадочную личность. Никанор Семёнов участвовал в Великой Отечественной, говорят, был в немецком плену… Потом — работал на некой секретной должности в Берлине… Смирнянский спрятал его конверт подальше и уже и забыл о нём. Вспомнил только теперь, когда начал переписывать файл из секретного архива. Надо бы его достать, ведь Никанор Семёнов отошёл в мир иной уже лет пять назад, а то и больше. Смирнянский закрыл секретный архив и отключил ноутбук — он и так уже долго висел в Сети — его могли выследить. Проигнорировав хлебную горбушку, он бегом рванул в спальню и полез под кровать, за своей пыльной коробкой, в которой хранились «сокровища Смирнянского». Под кроватью водилась пылюка: Смирнянский был занят «делами поважнее», и редко когда брался за пылесос. Веника у него в доме, вообще, не существовало со времён сотворения. Выудив свою драгоценную коробку, покрытую клоками пыли, он сбросил крышку и залез в неё, чуть ли, не с головой. Так, это — не то, это — счёт за свет… Чтоб он пропал, этот счёт! Так, это — билет какой-то… на балет. Ах, да, вот, нашёл! Конверт сохранился в первозданном виде: нераспечатанный, чистый, не подмокший. Смирнянский выхватил его из груды счетов и билетов, словно иголку — из стога сена и бросил открытую коробку на пол.
Он бегом помчался на кухню, сотворил из грустной горбушки толстоколбасый бутерброд, отгрыз от него сразу половину и одним движением руки разорвал пожелтевшую бумагу конверта. Внутри было несколько листов, скрепленных какой-то хилой верёвицей. Они выпали на стол и едва не шлёпнулись в разинутую маслёнку, зияющую жирным маслом.
— Чёрт! — пробормотал Смирнянский и отставил маслёнку подальше в сторону.
Избавившись от сего опасного фактора, он схватил «послание» Никанора Семёнова и поднёс к глазам. Время не пощадило ни бумагу, ни фиолетовые чернила. Бумага пожелтела, крошилась, а чернила — практически выцвели. Смирнянский напряг зрение, стараясь разобрать криво нацарапанные, разношёрстные буквы, что густо уселись на косматой странице.