Ночь была тихая, поэтому рокот мотора автомобиля, который внезапно возник на дороге, Эмма и Гопников услышали ещё до того, как из-за далёкого поворота показался свет фар. Эмма застопорилась на месте и дёрнула Гопникова за рукав. Он даже услышал, как она взвизгнула:
— Мы спасены!
Хотя Эмма молчала — она только так подумала: «Мы спасены».
Машина приблизилась — «Запорожец» — определила Эмма. А Гопников со своим «новым зрением» увидел, что он оранжевого цвета.
Снедаемые желанием жить и спастись, они оба выскочили на середину шоссе и перекрыли оранжевому «Запорожцу» путь. Водителю, завидевшему в свете фар двух человек с поднятыми руками, ничего больше не оставалось, кроме как нажать на тормоз и застопорить машину.
— Чего? — водитель не стал покидать кабину, а только опустил стекло. Он был не очень молод, и на голове его красовалась лёгкая хлопчатая фуражка.
— Не подвезёте до города? — взмолилась Эмма, подскочив к машине.
Водитель смерил двоих «ночных путешественников» ну, о-о-очень недоверчивым взглядом, пару раз скептически хмыкнул и осведомился:
— Чего бродим?
Пришлось Эмме врать про то, что они приезжали сюда из Донецка на свадьбу, но у них на обратном пути сломалась машина, они решили поискать людей, но заблудились…
— Пить надо меньше! — буркнул водитель и кивнул назад, мол, садитесь.
Так Гопников покинул базу «Наташенька» и попал в город Донецк. Эмма была из Донецка. Он уехала жить к родителям. А эти родители и слышать ничего не хотели о престарелом Гопникове. Ведь сказать им правду Эмма не могла, врала что-то. И в конце концов родители взбунтовались и пообещали даже вызвать милицию, если Гопников не отстанет от Эммы. Гопников в милицию совсем не хотел: боялся, что его передадут на растерзание Никанору Семёнову, или того хуже — забьют в застенки КГБ и начнут допрашивать с пристрастием. Поэтому он тихонько устранился и перешёл в разряд бомжей. Много ужасных лет — он уже и не помнит, сколько именно — Гопников скитался от подвала к подвалу, дрожал зимой от холода, недоедал, носил лохмотья, лазал по мусорным бакам… Каждый милиционер пугал его едва ли не до полусмерти, он бежал от них в панике, словно от волков… Он был стар и думал, что ещё месяц, и старость тихонечко сведёт его в могилу. Однако с ним творилось нечто странное. Гопников не мог понять, что именно, но, если посчитать — ему уже исполнилось сто лет, а он чувствовал себя максимум на сорок. Гопников жил и жил, ничем не болел, не собирался умирать… Жил, правда, в подвале, с двумя другими бомжами. Одного звали Мишаня, когда-то он был инженером на государственном предприятии, но после перестройки перестроиться не смог. А у второго была кличка Кикс. Кикс грешил азартными играми, и, в конце концов, переселился из двухкомнатной квартиры в подвал. Они были отупевшие, инертные и даже немного дикие. Каждый вечер распивали бутылку. Гопникову тоже наливали: в России было принято «соображать на троих». Но Гопников не пил: он всё надеялся, что вернётся в Америку, продолжит свою работу…
А однажды ночью произошло вот что. Гопников ложился спать, а два его товарища по несчастью, нализавшись горькой, уже храпели на грудах тряпья. В двухлитровой банке тихо дрожала свеча, а в узкое подвальное окошко, разбитое, затянутое плотной паутиной, заглядывал лунный луч. Постель Гопникова состояла из такого же тряпья, как и у его соседей, а укрывался он старым тулупом, который когда-то давно выудил из мусорного бака. Гопников стоял на коленях на сыроватом полу и молился Господу — всё просил, чтобы тот послал ему чудо и вернул домой. Внезапно раздался громкий треск — такой, словно бы что-то сломалось. Гопников вздрогнул, съёжился и застыл на месте. Вылетела хлипкая дырявая дверь. Она не открылась, а именно вылетела, выбитая тяжёлым ударом. К ним в подвал вломились какие-то «люди в чёрном» и навели пистолеты на Мишаню и Кикса, вспрыгнувших от испуга со своих жёстких постелей. Гопников остался в ступоре: так и стоял на коленях, прикованный ужасом: неужели его нашли спецслужбы и теперь…
Вперёд прошёл высокий человек, и Гопников его узнал: Никанор Семёнов! Узнал и едва не свалился тут же в обморок, ведь происходила какая-то фантастика! Никанор Семёнов был ещё старше, чем Гопников, однако, с тех пор, как Гопников видел его в последний раз, он не изменился ни капельки! Ничуточки не изменился, ей-богу!
— Борис Гопников? — осведомился Никанор Семёнов каким-то нечеловеческим каркающим голосом и поправил свой дорогой серый пиджак.
— Ыыыы, — проблеял Гопников, всё больше съёживаясь под его взглядом, что резал всё вокруг отточенной сталью.