Недобежкин давно уже хотел отдать его на попечение его семейству, но всё тешил себя надеждой на то, что Кораблинский скажет что-нибудь про того, кто его «попортил». Вот и заставлял милицейский начальник гипнотизёра Ежонкова возиться с этим, казалось, безнадёжным «пациентом».
Ежонков даже вспотел — так он старался вернуть Кораблинскому облик человека и воскресить в нём потерянную память. Кораблинский то блеял, то бодался, то впадал в безразличную апатию и просто сидел на полу и молчал. Больше всего — до самых зелёных чёртиков и красных веников — Ежонков боялся того, что Кораблинский при нём расстанется с жизнью, как несчастный Филлипс. Кстати от чего он умер, Филлипс этот, вскрытие так и не установило. У Филлипса не нашли ни одной болезни, ни одной смертельной травмы — ничего, что могло бы стать причиной смерти. А Ежонков был уверен, что это работа того, кто навёл на него «звериную порчу»: этот неизвестный кто-то просто дал Филлипсу такую установку — умереть — и Филлипс умер…
— Бе-е-е-е! — ревел Кораблинский, лёжа на боку на нарах, потому что Ежонков, желая обезопасить себя от виртуальных рогов, отключил «забацанному» майору двигательную активность.
— Чёрт! — в который раз буркнул Ежонков и промокнул пот со лба обширным клетчатым платком. — Блин, сколько ты ещё будешь пробыковывать?? Проснись! — не выдержал он и освободил майора от транса.
Кораблинский икнул и сразу же превратился в полудикого Грибка — сел на пол и начал гундосить свою любимую околесицу про некую Куздрю. Да, про эту Куздрю он много знает и охотно рассказывает, как она «утюжит» ему «печёнку» и «отбивает грызло», а вот про таинственного «чародея» не желает выдавить ни буковки…
У Ежонкова сегодня на повестке дня висел ещё один «пациент» — Смирнянский. Смирнянский не очень-то и хотел, чтобы Ежонков его гипнотизировал, но поделать ничего не мог: Недобежкин пригрозил ему, что иначе выдаст все его «подвиги» с секретными архивами СБУ. Кстати, Недобежкин ни разу не зашёл в камеру к Грибку, пока Ежонков пытался его спасти…
— Ежонков, хватит валять дурака! — заявил милицейский начальник, как только гипнотизёр открыл дверь и заполз в его кабинет.
Кроме Недобежкина, в кабинете находился «стандартный набор» «суперагентов районного масштаба», которых Ежонков окрестил «Командой С»: Серёгин, Сидоров, Синицын и Смирнянский. Да, а как же без него, без Смирнянского? Стол Недобежкина был завален бумагами — они лежали как всегда, неопрятной кипой, а перед самим Недобежкиным выстроился аккуратный ряд некачественных компьютерных портретов. «Команда С» снова сличала фотороботы. Бандит Тень, Мильтон Серёгина, «милиционер Геннадий» в исполнении пьяницы Поливаева — снова сравнивают эти гипотетические личности и пытаются как-то связать их воедино…
— Что мы имеем, — бубнил Смирнянский, делая вид, что ничего особенного с ним не произошло. — Этот тип, так, или иначе, в городе. А наши с вами чудики похожи, как тапки. Я предлагаю вот что: выловить его на живца.
Услыхав сие рацпредложение, все оживились, включая даже унылого от безысходных поражений Недобежкина.
— На живца? — переспросил начальник, подперев кулаком щеку и пронзая Смирнянского недоверчивым взором. — Это как?
— Он уже приходил к нам в изолятор, — начал Смирнянский, изображая из себя опытного охотника. — Выкрал Зайцева, освободил Интермеццо, убил этого несчастного Филлипса, наконец… Кто у нас остался, спрашивается? — «охотник» обвёл всех — и топчущегося у двери Ежонкова тоже — взглядом экзаменатора. — Грибок один остался. На него и будем ловить.
— Не Грибок, а майор Кораблинский, — угрюмо буркнул Недобежкин, уставившись в лежащие перед ним фотороботы рыбьими глазами. — Надо бы фантомов этих Интерполу, что ли, передать… Ты, Смирнянский, кажется, что-то там про американцев и немцев заливал?
— Не заливал! — обиделся Смирнянский. — А…
— Не заливал! — вмешался Ежонков. — Так и есть: тут фашистские агенты поработали. Только они могли наводить такую сильную «порчу».
Сейчас бы Смирнянскому впору было сказать про «девятнадцатого барона», о котором он узнал из дневника неизвестного и, наверное, не выжившего узника… Но его мозг напрочь стёр всё, что касалось человека по имени Генрих Фердинанд фон Артерран Девятнадцатый, и поэтому Смирнянский о нём и не заикнулся, а начал говорить про ГОГР, и был перебит Недобежкиным.