— Петушиное слово! — воскликнул Ежонков. — Я знаю, что такое петушиное слово!
— Ты что, Ежонков, какие петухи? — сморщился Смирнянский, досадуя на то, что Ежонков своими криками невпопад прервал его раздумья над «гениальным планом». — Мы тут обсуждаем дела, а он каких-то петухов пихает!
— Заткнись! — обиделся Ежонков. — Ты, Игорь, амбал, а я — психиатр! Я открыл способ снятия выборочного гипноза! А вот твоя ловля на живца просто чушь собачья!
— Да? — надвинулся на Ежонкова Смирнянский и даже стиснул костлявые кулаки.
— Стоп! — разнял их Недобежкин. — Давай, Ежонков, выкладывай, что ты там открыл?
— Кузи-кузи! — ехидненько протянул в адрес Смирнянского Ежонков, состроил ему «козу» и по-королевски чинно опустился в кресло Недобежкина.
— Рррр! — озлобленно рыкнул Смирнянский и отвернулся к стенке.
А вот Пётр Иванович сам не заметил, как проникся безотчётной радостью и выпустил на лицо достаточно дурацкую улыбку: если Ежонков не ошибается и не врёт, то сможет и его освободить от «мегекости»!
— Так вот, — начал Ежонков, подбоченившись, словно уже всех победил. — Этот фашистский агент, который загипнотизировал тут всех, предположительно, это Зайцев, заблокировал сознание своих жертв паролем. Петушиным словом, как ты, Васёк, сказал. Я понял принцип его действия и теперь легко и просто освобожу всех от «звериной порчи». Я — гений! — вырвалась из Ежонкова похвала самому себе.
— Ну, да, гений… — оскалился Недобежкин и согнал Ежонкова со своего кресла. — Тогда, гений, вот твой первый пациент: расколдуй Серёгина! Авось, получится?
— Грубо так! — это Ежонков обиделся на то, что Недобежкин согнал его с кресла. — А Серёгина — раз плюнуть! Не такой он и крутой — этот Зайцев!
Пётр Иванович по инерции собрался вставить словцо про монстра-тень, но его «словцо» непроизвольно получилось козьим.
— Давай! — Недобежкин предоставил Серёгина в распоряжение Ежонкова. — Мели, Емеля, твоя неделя!
— Сам ты Емеля! — огрызнулся Ежонков и подобрался поближе к Серёгину. — Емельян!
Пётр Иванович ощутил на своей спине мурашки: при всей своей милицейской храбрости он подспудно, неявно побаивался всех этих «сверхъестественных» фокусов с мозгами.
— Эй, Ежонков! — Смирнянский заставил себя позабыть обиду и обратить внимание Ежонкова на свою персону. — Если с Серёгиным выгорит — попробуй меня вылечить, а?
— Кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево, — саркастически усмехнулся Ежонков. — Ты ведь слесарь, Игорёша, а я — профессор психиатрии!
— З-задуш-шу… — сквозь зубы прошипел Смирнянский.
Но Ежонков его уже не слушал, а вплотную работал над мозгами Серёгина. Пётр Иванович был погружён в гипнотический сон. Он сидел неподвижно и потихоньку сползал со стула, а гипнотизёр Ежонков, совершая короткими ручками пассы над его головой, что-то нечленораздельно бормотал ему на ухо. Сам Серёгин видел себя так, словно бы сидел не на стуле в кабинете начальника, а прямо на воздухе в некой незнакомой комнате, где все стены, пол и потолок были сделаны из чего-то невозможно белого.
— Вспомни, вспомни, вспомни! — твердил над ухом чей-то электронный голос. — Слово! — прогрохотал он так, что едва не оглушил Серёгина.
Пётр Иванович кулём свалился с воздуха на белый пол и тут же вскочил, словно бы проснулся. Видение белой комнаты не исчезло. Вертя головой, Серёгин видел её простор и начинал различать квадратики кафельных плиток, что покрывали её широкие и высокие стены. Пётр Иванович свободно двигал руками и ногами, мог подойти к любой из стенок, даже потрогал одну пальцем и ощутил холодок — такой, который человек ощущает, трогая обычный кафель.
— Слово! — требовал от Серёгина электронный голос. — Вспомни слово!
А Пётр Иванович вообще, никаких слов не помнил. Он словно бы разучился говорить, и, даже если бы тут появился какой-либо человек и спросил бы у него, как его зовут — он и то не смог бы ответить. Серёгин просто передвигался от стены к стене и глупо разглядывал кафель, замечая на нём трещинки и грязь. Не такой он уж и безупречно-белый, этот кафель, а скорее, грязновато-серый, словно бы уже не новый… По-хорошему, в комнатах бывают двери и окна, однако тут ничего подобного не было — каждая из стен возвышалась сплошной массой. И от этих стен эхом разносился приказ:
— Вспомни, вспомни слово!
Какое слово? Какое тут могло быть слово? В памяти Серёгина вдруг возникло твёрдое убеждение в том, что слово должно быть «петушиным».