Неся впереди себя набитый съедобным целлофановый пакет, Ежонков вступил в кабинет Недобежкина и остановился на пороге.
— Ну? — осведомился он, смерив презрительным взглядом Кораблинского, обритого налысо, одетого в ветошь, тощего и несчастного.
— Не нукай, не запрягал! — бросил Недобежкин. — Ежонков, хватит лопать. Давай, пуши Кораблинского, авось, что выгорит!
— «Бык» выгорит, вот увидишь! — признался в собственной некомпетентности Ежонков и напал на Кораблинского:
— Давай, Грибок, садись туда! — и пихнул следователя, майора милиции Эдуарда Кораблинского на свободный стул.
— Эй! — обиделся Кораблинский и пихнул Ежонкова в ответ. — Что вы себе позволяете? Какой Грибок???
— Точно, прокамлался! — поставил диагноз Ежонков и даже улыбнулся. — Присядьте, пожалуйста, туда, — сказал он Кораблинскому уже намного вежливее и указал рукой на тот же стул.
— Что вы собираетесь делать?? — заартачился Кораблинский и вместо того, чтобы сесть на предложенный стул, уверенно направился к двери, отпихнув Смирнянского. — Вы не имеете права, я буду жаловаться! — выплюнул он на ходу.
— Подождите! — крикнул ему гипнотизёр Ежонков и совершил прыжок, оказавшись между Кораблинским и дверью.
Кораблинский рефлекторно остановился, а хитрый Ежонков выхватил из кармана гайку-маятник, качнул ею у носа майора и колыбельным голосом известил:
— Эдуард Кораблинский, вы поворачиваетесь, идёте назад и садитесь на стул.
Кораблинский потоптался на месте, похлопал глазами, а потом — послушно засеменил к уготованному для него стулу и примостился на нём, словно обиженная всеми «казанская сирота».
— Вот, как я его сделал! — похвастался Ежонков и забил маятник в карман. — Учитесь, студенты!
— Давай, Мессинг, шевелись! — рыкнул Недобежкин, которому уже надоела вся эта история со «звериной порчей».
— Кораблинский! — надвинулся на безвольного майора Ежонков, пропустив реплику Недобежкина в космос. — Кораблинский! Вы возвращаетесь в две тысячи восьмой год. Вы в своём кабинете, и к вам пришёл человек… — он вещал глухим, заунывным голосом, словно бы из бездонной железной бочки, гудел, как какой-то нудный гудок.
Пётр Иванович, признаться, от вещания Ежонкова даже начал клевать носом. Да и Сидоров — тоже прислонился плечом к стенке и кажется, задремал.
— Вы возвращаетесь, возвращаетесь… — надсадно нудил Ежонков. — Вы там…
Кораблинский шевельнул головой, а потом — встал на ноги и громко, чётко осведомился у мироздания:
— Что вам нужно? — и замолчал, словно бы выслушивая пожелания невидимого, несуществующего человека, что стоял только перед ним одним, воскресший из тёмных глубин его памяти.
— Что он вам говорит? — потребовал от Кораблинского Ежонков. — Давайте, скажите мне, что он вам говорит??
— Я предлагаю вам выгодную сделку, — монотонно завёл Кораблинский, не выразив ни единой эмоции. — Вы не сможете от неё отказаться… Я взяток не беру! — рыкнул он голосом принципиального следователя. — Это не взятка, — продолжал бывший Грибок, потеряв всякую интонацию. — Это ваш выбор: остаться в живых, или противоположный исход вашего существования. Вы не ошибётесь в вашей выгоде от сделки. Дело Рыжего вы должны закрыть…
— Как он выглядит? Опиши мне его внешность! — Ежонков насел на Кораблинского вплотную, припёр его к стулу, заставил сесть и подсунул под руку бумагу и ручку. — Рисуйте! — приказал он так, словно князь приказал рабу.
— Хм… — недоверчиво хмыкнул Смирнянский, искоса глядя на «магию» Ежонкова. — Сейчас нарисует… свинью какую-нибудь. Или козла.
— Заткни пасть! — зашипел на него Недобежкин, не отрывая взгляда от майора Кораблинского и наблюдая за тем, как тот старательно водит синей ручкой по бланку протокола.
Серёгин прыснул в рукав.
— Вы возвращаетесь, возвращаетесь… — шаманил Ежонков.
Сидоров стоял у стенки, дремал, дремал… И видел сон, в котором он ВОЗВРАЩАЛСЯ. Возвращался туда, в катакомбы, в мрачный коридор с облупившимся кафелем, к человеку с длинными пальцами, который толкал его, толкал куда-то, откуда бил яркий искусственный свет. Затолкнул. Сидоров не устоял на ногах, которые почему-то размякли, сделались нетвёрдыми, шаткими, словно превратились в расплавленный воск, и повалился на колени. Свет бил в глаза, казалось, отовсюду, а пол был стерильно-белый, как в операционной… Да и пахло тут каким-то противным спиртом, или хлоркой… В общем, какой-то дезинфицирующей гадостью. Сидоров недолго стоял на коленях на этом стерильном полу — его жёстко подхватили под мышки, подняли на ноги, а потом — насильно водворили на какой-то стол. Кажется, стол был металлический: твёрдый, холодный, скользкий, как отполированный. Источник света был прямо нал головой Сидорова, сержант не видел практически ничего — только слепящие лучи. А ещё — он не чувствовал ни страха, вообще ничего не чувствовал, словно бы его загипнотизировали, заколдовали, припушили… и отбили все человеческие чувства, которые помогают сохранить себя…