Они склонились над апатичным Сидоровым — два бесстрастных лица, одинаковых из-за одинаковых тёмных очков. Одно лицо Сидоров, кажется, узнал — похоже на того Гопникова, который мумифицировался у них в изоляторе. А второе… Такое узкое лицо, с впалыми щеками, сдвинутыми острыми бровями, тонкими губами, искривлёнными в ехидной злодейской усмешке. На левый глаз падает прядь волос… тёмных? Светлых? Пегих? Никаких… Сидоров не видит, какие у него волосы — но не седые и не рыжие… Он не старый — куда моложе Гопникова… Или выглядит куда моложе… И в правой руке он держит шприц…
— ПРОСНИТЕСЬ-снитесь-снитесь-есь-есь-есь! — взорвалось где-то над правым ухом, и Сидоров мгновенно выпал из своего страшного, тяжёлого сна и свалился на вытертый линолеум, что покрывал пол кабинета.
— Саня? — этот голос принадлежал уже Петру Ивановичу, который подхватился со своего стула и пустился Сидорову на помощь. — Чего ты?
— Ы, меня Ежонков засыпил… — промямлил Сидоров, отгоняя тяжёлую дремоту и пытаясь удержать в памяти подробности своего сна. — Бухтел, бухтел… И я заснул.
— Вот, Ежонков, Кашпировский! — буркнул Синицын, помогая Серёгину поднять Сидорова на ноги. — А у тебя, Сидоров, нервишки — ни к чёрту!
— Ы, — пробормотал Сидоров и потащился к столу. Он хотел найти листок бумаги и свободную ручку, чтобы записать то, что увидел в своём странном сне. Стоп! А вдруг это был не сон, и эти «чуваки» ему что-то вкололи?? Нет, пускай это ему лишь приснилось! — Сидоров изо всех сил оттолкнул от себя свою страшную догадку и узурпировал первую попавшуюся ручку.
А Недобежкин, Смирнянский, Серёгин и Синицын тем временем изучали тот портрет, который «написал» майор Кораблинский. Они стояли вокруг этого клочка бумаги плотным кольцом, не пуская даже самого «художника» Кораблинского взглянуть на собственное творение.
— На «Поливаевского мужика» похож, — определил Серёгин, уловив в расплывчатых чертах корявого портрета сходство с «милиционером Геннадием», который со слов Поливаева и Ершовой выпрыгнул с четвёртого этажа.
— А по мне — так больше на Зайцева смахивает! — вставил Ежонков, впихнувшись в плотное кольцо между Смирнянским и Синицыным. — Что скажешь, Синицын? — осведомился он, повернув к Синицыну щекастое покрасневшее от «непосильного труда» личико.
— Монстр из подземелья… — прошептал Синицын. — Этот, Генрих недорезанный. Он, точно, я хорошо его видел, гада очкастого. Чтоб он провалился! — рыкнул он и стукнул кулаком по столу. — Чёрт бы его побрал!
— Вы знаете этого человека? — в конце концов, осведомился Недобежкин, сунув «новоиспечённый» фоторобот в лицо его автору, Кораблинскому.
— Ыыы, — протянул Кораблинский, рефлекторно попятившись назад. Сейчас, взглянув на настенный календарь, украдкой увидев дату на экране мобильного телефона Недобежкина, он присмирел, как-то скукожился весь, втянул голову в плечи. В гордых орлиных очах майора Эдуарда Кораблинского застыл животный страх: он понял, что два года из его жизни исчезли бесследно. И понял, наконец, что с ним произошло что-то непоправимое и страшное. Кораблинский больше не орал, что с ним творят беспредел, не обзывал никого «бандюгами», не грозился перегрызть себе вены. Он даже извинился за то, что грубил и кричал.
— Ыыыы, — повторил он, внимательно вглядываясь в эфемерное лицо, которое сам изобразил под гипнозом… — А… где вы его взяли? — неожиданно выдал он, беспокойно дёрнув плечами.
— Будем считать, что вы нарисовали его сами, когда Ежонков погрузил вас в гипноз и спросил о человеке, который пытался дать вам взятку за Рыжего, — не скрывал правды Недобежкин, положив портрет на стол перед Кораблинским. — А теперь — вы его узнаёте?