— Нууу, — неуверенно начал Кораблинский, силясь вспомнить, как же в действительности выглядел тот взяточник… Он приходил только один раз, приходил целых два года назад. Да, Кораблинский поверил теперь, что с тех пор прошло два года, а не два часа. Да, кажется, он похож на этот рисунок… Да, это он.
— Он! — расставил точки над «i» Кораблинский, распознав в фотороботе своего странного гостя.
— Ага, — кивнул Недобежкин. — Так и запишем.
— А… можно спросить? — промямлил Кораблинский и уселся на стул, как показалось Серёгину, для того, чтобы не упасть.
— Валяйте, — согласился Недобежкин, накарябав с обратной стороны фоторобота такие слова: «Артерран? Взяточник Кораблинского. Звериный гипнотизёр?».
— Что с моей семьёй? — выдавил Кораблинский, подозревая, что его странные враги могли обрушить свои «громы и молнии» на беззащитные головы его жены и маленькой дочери.
— Вы можете вернуться домой, — разрешил ему Недобежкин. — Думаю, что сейчас и вы, и ваша семья в безопасности. Ваша жена проживает у её родителей.
Кораблинский испустил вздох облегчения и опустил голову на руки, словно бы смертельно устал тащить непосильную ношу.
— Вы свободны, — пробормотал Недобежкин. — Мы больше не можем задерживать вас.
Милицейский начальник позвонил Ростиславу Кругликову — отцу Эвелины Кораблинской — и битый час уговаривал его приехать в РОВД за Кораблинским. Кругликов никак не желал поверить в то, что Кораблинский жив и изыскивал сотни тысяч причин не приезжать и десятки миллионов доказательств того, что тот, кого они «выдают за Эдуарда» — вовсе не Эдуард, а «опять какой-то бомжара подколодный».
— Нет, теперь вы мне глаза не замылите! — отрезал Кругликов. — Если Элька в стрессе — она и в чёрта сдуру поверит! Но я человек трезвый! До свидания!
Кругликов хотел было треснуть трубку на рычаг, но Недобежкин пустил в ход «тяжёлую артиллерию»:
— Сейчас, я приглашу к телефону Эдуарда Всеволодовича, и вы сами поговорите с ним.
Кругликов замолк. Минуту он чем-то потрескивал в трубке — было похоже на то, что он сосёт там на другом конце провода, чупа-чупс. А потом — он взял себя в руки, опять натянул маску непробиваемого носорога и выплюнул с явным презрением к правоохранительным органам:
— Ну-ну, зовите, поговорю… Так поговорю, что у вас у всех там уши отвалятся!
Недобежкин позвал к телефону Кораблинского и оставил его наедине с его грозным тестем. Сам же милицейский начальник вернулся к работе. А именно — заставил Ежонкова «пушить» Белкина. Белкин хотел, было, устраниться: боялся гипноза до чёртиков. Но Недобежкин пригрозил ему увольнением по статье за профнепригодность.
— А если брехать будешь Ежонкову — так вообще, по делу пропущу — о преступном сговоре! — громыхнул милицейский начальник и уничтожил проштрафившегося Белкина пламенным взором.
Белкин срезу же налился гипсовой бледностью и согласился на всё, а Ежонков авторитетно возразил Недобежкину:
— Брехать под гипнозом невозможно. Я считываю его память не зависимо от того, хочет он этого, или нет. Сознание полностью отключено. Он не контролирует своих действий, и не помнит, что он делал.
— Ладно, короче, Склифосовский! — отрубил Смирнянский. — Всю эту заумность все давно знают. Давай, работай!
— Тебя никто не спрашивает! — огрызнулся Ежонков и принялся за слабые, испуганные мозги «привратника» Белкина.
Белкин был удивительно подвержен гипнозу. Его сознание не оказало никакого сопротивления Ежонкову, и тот спокойненько выжал из размякшей памяти Белкина «показания» обо всех его школьных хулиганствах и похождениях в школе милиции. Белкин с превеликим упоением повествовал о том, как он в девятом классе прожёг сигаретой занавеску в кабинете завуча, как в десятом — притащил электрогитару на концерт к Восьмому марта и сыграл некую страшную мелодию из репертуара группы «Раммштайн»…
Но когда Ежонков потребовал от Белкина ответа за последние события в изоляторе — того будто бы запёрло по полной программе. Он не мычал, не рычал, не блеял, не кукарекал, не квакал и не крякал. Белкин просто молчал, тупо уставившись в высокий потолок, под которым висели длинные, скучные лампы дневного света, засиженные мухами, заросшие паутиной. Одна муха слетела с лампы и приземлилась Белкину на нос.
Ежонков, как мог, пытался исправить сложившуюся ситуацию и переломить ход событий в свою пользу. Гипнотизёр схватил со стола нарисованный нечёткими зубастыми линиями «призрачный» фоторобот Кораблинского и поднёс его к невидящим, опустевшим глазам Белкина.