Директор Донецкого представительства международной корпорации «Росси — Ойл» Фёдор Поликарпович Мезенцев сидел на жёстких, покрытых солидными занозами нарах в полутёмной камере, серые стены которой довлели и вгоняли человеческое существо в жестокую депрессию. Под потолком камеры болталась на проводке одна-единственная лампочка, тусклая, как какая-то гнилушка, такая, которыми в древние времена освещали свои избы холопы и смерды. Можно было подумать, что Мезенцев сел в тюрьму, но нет, это была не тюрьма. Это понимал даже узник Мезенцев, находясь во мрачном плену бетонных стен. Фёдор Поликарпович прозябал в своей унылой камере отнюдь не один: вместе с ним томились капитан танкера «Андрей Кочанов» Сергей Борисович Загорский и его помощник Цаплин. Их держали там втроём, держали неизвестно сколько времени. Может быть, месяц, может — полгода, а может быть, уже и несколько лет. Камера не имела окон, никто не видел, когда всходит и заходит солнце, и все три несчастных узника потеряли счёт времени в своём узилище без входа и без выхода. Нет, дверь тут, всё-таки, была, но она больше напоминала какой-то шлюз, который постоянно оставался задраенным. Только внизу была лазейка высотой сантиметров пять, и в длину — около тридцати. Туда, в эту лазейку, чьи-то руки, упакованные в резиновые перчатки, пропихивали миски с баландой. Баланда не отличалась ни вкусом, ни разнообразием. Она напоминала манную кашу без соли, хорошенько разведенную водой. Фёдор Поликарпович, привыкший к ресторанным кушаньям, уже волком выл от такой кормёжки и даже похудел. Насколько именно похудел — он не знал: в этой странной тюрьме никто никого не взвешивал. Вот только его дорогой костюм, который у него почему-то не отобрали, болтался на нём, как рванина на огородном пугале. Да и Цаплин с Загорским выглядели не лучше. Загорский и так не отличался дородностью, но за время заключения он почти что превратился в скелет.
Когда руки в перчатках просовывали в мизерную щель баланду — Мезенцев пытался просить у них, то апелляцию, то индульгенцию: он уже не знал, что именно должен у них просить. Но руки всегда молчали и тихо отодвигались назад, оставив в камере баланду.
Над ними не было никакого суда, к ним не приходил никто: ни адвокат, ни следователь. Их просто водворили сюда и закрыли без оглашения приговора. Раньше их было четверо. С ними делил тесное пространство секретарь Мезенцева Сомов. Но недавно, или может быть, уже давно — Сомов исчез. Задраенный шлюз распахнулся, из неизвестности явился некий человек, закутанный в какой-то страшный белоснежный халат. Этот человек, не говоря ни единого человечьего слова, схватил щуплого Сомова за плечи и куда-то его удалил. Сомов кричал и вырывался, но его никто не послушал. Человек выпихнул Сомова из камеры, и шлюз задраился за его спиной. Всё, Сомова теперь считали погибшим.
Цаплин и Загорский постепенно теряли человеческий облик — они часами апатично сидели каждый на своих нарах и молчали. Один Мезенцев оставался в рассудке. Он тормошил их, толкал, даже пинал, но те не проявляли никакой реакции на него и продолжали безразлично пялиться в «точку А», которая висела где-то в пространстве и отстояла от них на бесконечно далёкое расстояние.
Мезенцов чертыхался, барабанил кулаками в задраенную монолитную дверищу, но и это не помогало: к ним никто не приходил, их никто не собирался спасать. Только безразлично и молча кормили, не вдаваясь особо в их вкусовые пристрастия.
Но в один прекрасный день, вечер, или ночь, «шлюз» распахнулся снова. Загорский и Цаплин остались слепы и глухи к этому событию. Они продолжили пребывать в тяжёлой депрессии, обросшие клочковатыми бородами лагерных узников. Спохватился один только Мезенцев. Он рванулся к открывшейся двери, словно бабочка, которая стремиться вырваться на свободу из-за оконного стекла. Внезапно Фёдор Поликарпович натолкнулся на невидимую, но твёрдую преграду, которая с силой швырнула его назад. Он шваркнулся на пол и больно ударился спиной о бетон.
— Ыыыы, — заныл Фёдор Поликарпович и забарахтался на полу, похожий на черепаху, которую кто-то перевернул.
Из дверного проёма, окаймлённого мощной металлической луткой, в камеру вставился тот же самый высокий человек в халате, который уничтожил несчастного Сомова. Человек повернул голову из стороны в сторону. Его глаза были закрыты непроницаемо чёрными очками. Эти очки придавали ему пугающий вид чужеродного и враждебного существа, которое может сделать простому смертному любую гадость — даже съесть беднягу без соли и сахара. Мезенцев сидел на полу и видел, как этот жуткий молчаливый субъект впился недобрым взглядом, сначала в Загорского, потом — в Цаплина. Наверное, они чем-то ему не понравились. Он беззвучно забраковал обоих и повернулся к Фёдору Поликарповичу. По телу директора пробежал леденящий ужас, но он нашёл в себе силы обратиться к этому нелюдю на языке людей: