Хомякович занимался тем, что сидел в просторном кабинете оперативников и уныло выискивал в своём поруганном отчёте те ошибки, на которые сурово указал ему начальник. Ошибки находиться не желали, и Хомякович с раздражением царапал ручкой по столешнице и без того исцарапанного письменного стола, за которым сидели, наверное, ещё во времена Второй мировой. Нарисовав четвёртого косоногого человечка, Хомякович швырнул ручку и подпёр кулаками щёки, гневно воззрившись в опостылевший лист бумаги, который нужно было, извините за тавтологию, оформить по форме, а он, кажется, оформил как-то не так. Потом ещё ввалился Кошко и начал бухтеть, что сегодня «хороший денёк для рыбалочки», а у него «грязнуха глохнет».
— Цыц! — не выдержав морального прессинга, цыкнул на него Хомякович. — Голова уже лопается!
— Тебя вызывает Первый, — буркнул в ответ Кошко, имея в виду Соболева. — Меня пушил, теперь в тебя решил клешнями вцепиться.
— В который раз, — прогудел Хомякович и, отодравшись от стула, тяжело пополз снова к начальнику на ковёр.
— У меня ещё отчёт не закончен, — пробормотал Хомякович, оказавшись пред оком полковника Соболева.
Полковник был переполнен странной решительностью и непонятной деятельностью. Он встал из-за стола, бодро прошествовал по кабинету мимо бутерброда с колбасой, который покинуто пристроился на полу, и бодро заявил:
— Подождёт твой отчёт! Бери, кого найдёшь, и дуйте на Чёртов курган, там бандюки завелись, взять нужно!
Хомяковича будто кто окатил из ушата кипятком. Он даже икнул и застыл на месте, чувствуя, как шевелятся и встают дыбом его волосы. С Чёртовым курганом у Хомяковича были связаны воспоминания не из приятных… Не хотел он возвращаться в эти проклятые места, которые испокон веков чёртовыми называют, где и правда, обретается чёрт…
— Хомякович, чего застыл? — окликнул его начальник. — Давай, действуй, время не резиновое!
Да, против начальника не попрёт никто, кроме танкиста. Раз сказал: «Лёв», значит «Лёв», и «Лев» уже не будет. Вот и пришлось Хомяковичу бегать по отделению и собирать себе «звёздную команду»…
Вот и получилось, что в «супер отряд» Хомяковича вошло всего четыре человека: Кошко, Зябликов, Пёстриков и сам Хомякович — извечная команда неразлучных друзей, которые все выходные проводили на рыбалке.
Автомобиль у «отряда Альфа» тоже был на «альфа-уровне»: «Запорожец» жёлтенького цвета, который приходилось ремонтировать, чуть ли, не после каждой поездки. Повезло им, пожалуй, разве что, с одной погодой: дождя давно не наблюдали, грунтовая дорога потрескалась, словно в пустыне Гоби, и ехать по ней было легко и весело даже на «Запорожце», который у них в отделении все кликали «Т-34». Чёртов курган виднелся впереди за пустырём, и даже в светлый солнечный день он казался мрачным и зловещим, словно бы действительно, являлся пристанищем чёрта. За рулём «Т-34» сидел Хомякович, за что получил среди товарищей временное прозвище «Шумахер». Он знал, что прямой дороги к Чёртовому кургану нет и, чтобы до него добраться, нужно покинуть грунтовку и героически скакать по выбоинам и кочкам бездорожья. Хомякович повернул руль и не задумываясь, совершил этот губительный для их «танка» подвиг: врубился в негустые заросли сорных трав, что покрывали широченный пустырь, что был когда-то колхозным полем.
Преодолев «полосу препятствий» и хорошенечко разболтав подвеску, «Т-34», наконец, достиг подножия самого мрачного холма во всей округе. Хомякович нажал на тормоз. Кошко выбрался из кабины, а за ним — повылазили и Зябликов с Пёстриковым. Хомякович же остался за рулём, потому что не решался покинуть убежище и приблизиться к этому жуткому кургану, что угрожающе довлел над его психикой.
— Хомякович! — позвал Кошко. — Вылазь, давай, «мой генерал»! Ты нас сюда притащил, так что, давай, показывай, где там эти твои бандюки окопались!
— А лещ его знает, — пробормотал Хомякович, но не спешил вылезать из прохладной кабины под красное солнышко, которое, казалось, строит ему с небес оскалы и грозится сжечь заживо, едва он покажет нос.
— Давай, Хомякович, разомни ходули! — это крупнотелый Пёстриков заглянул в кабину и потащил Хомяковича на свет божий за рукав.