— Э, толстяк, ты, куда это мне пачки свои забиваешь?? А ну, выцарапал живо!
— Не нукай, не запрягал! — обиделся Ежонков.
— Выцарапывай! — настоял Недобежкин и поднялся с кресла.
— Смотри, животом на стол не навались! — съехидничал Ежонков. — И я не уверен, что ты ешь меньше меня!
Да, так и есть, Серёгин не ошибся: они начали длительную перепалку, а ему только и остаётся, что запастись терпением и дождаться её конца.
Да, Зайцеву суеверно и безграмотно приписали сверхчеловеческие возможности таинственного «результата», который мог бы получиться у тех, кто проводил эксперименты в рамках проекта «Густые облака». А что же по-настоящему случилось с Зайцевым?
Сергей Петрович Зайцев, бывший участковый из деревни Верхние Лягуши, томился в клетке в единственном помещении подземной лаборатории, которое Генрих Артерран не засыпал землёй. Зайцев медленно терял человеческий облик — Гопников серьёзно напортачил с его генетическим кодом, и теперь верхнелягушинский участковый на глазах лишался способности мыслить, дичал, деградировал. Тот, кто раньше был милиционером, бдел законопорядок и боролся с бандитами, теперь неистово бросался на толстые прутья решётки, пытаясь не то перегрызть их, не то разогнуть руками. А руки Зайцева с каждым днём всё больше и больше становились похожи на перепончатые и когтистые лапы неизвестного науке существа. Яркий белый свет, что заливал лабораторию, приводил бывшего старлея в звериную ярость, и Зайцев рычал нечеловеческим басистым голосом и корчил ужасные волчьи рожи. Из верхней челюсти Сергея Петровича торчали длинные клыки, а щёки начинали покрываться зелёной чешуёй.
Перед клеткой Зайцева стоял Генрих Артерран и взирал на беснующегося участкового с явным беспокойством. Не прошло и трёх месяцев с тех пор, как этот салага Гопников поработал над ним, а Зайцев уже успел превратиться в то, что в научно-популярной литературе называют словом «мутант». Сверхчеловека, правда, из него не вышло — если процесс пойдёт дальше, Зайцев просто превратится в хищного зверя, и его можно будет переселять в зоопарк. Но ведь Генрих Артерран вовсе не собирался добиваться таких страшных результатов, как диэволюция человека до животного. Надо спасать несчастного Зайцева, возвращать в человеческое общество…
Генрих Артерран видел лишь один способ избавить Зайцева от действия «дьявольского» препарата: дать ему тот антидот, который был испытан на Гопникове. Надежда на положительный результат с Зайцевым была туманна и расплывчата: в организме Гопникова был другой препарат, не такой, как у Зайцева. Но у Генриха Артеррана не было другого антидота — вот, в чём дело. Вообще, препараты из ДНК «прототипа» очень плохо поддаются нейтрализации и выведению из человеческого организма — особенно, самый последний препарат — под номером «триста семь».
Зайцева нужно срочно спасать — пока ещё можно заставить его выпить антидот. Зайцев метался по клетке, словно рассерженный павиан, рычал, тряс решётку. Прутья решётки по толщине приближались к руке среднего человека, но Зайцев уже начинал расшатывать их. Если он и дальше будет трясти решётку с такой же силой — в один прекрасный день последняя просто не выдержит и сломается.
— Зайцев! — позвал Зайцева Генрих Артерран и взял с ненового журнального столика, что пристроился около клетки, обычный гранёный стакан, наполненный бесцветной жидкостью.
Зайцев прекратил метаться по клетке, уставился на Генриха Артеррана невменяемым звериным взглядом и издал нечленораздельный звук, похожий то ли на «Рррр», то ли на «Уууу».
— Пей, — настоял Генрих Артерран и протянул Зайцеву стакан.
Зайцев, вроде бы, сделал на лице осмысленное выражение, подошёл к решётке на двух ногах, а не на четырёх и взял стакан в правую руку, как самый обычный человек.
— Пей, — повторил Генрих Артерран, не спуская глаз с Зайцева.
Зайцев огромными глотками выхлебал всю жидкость, а потом — в нём снова пробудилось звериное начало: бывший участковый отшвырнул стакан в сторону, расшибив его вдребезги, и с глухим рычанием забился в угол клетки.
— Молодец, — похвалил его Генрих Артерран и вышел из уцелевшей лаборатории неизвестно, куда.
После этого сеанса гипноза, который сотворили с ним Ежонков и Вавёркин, Пётр Иванович чувствовал себя разбитым вдребезги. Навалилась такая усталость, которая, обычно, наваливается на спортсменов после финального рывка, или на рыночных торговцев после внеплановой проверки санстанцией. Недобежкин, Ежонков и Вавёркин ещё оставались в отделении — у них было много работы по раскрутке «попорченных кадров». «Попорченные кадры» — это общее название выработалось у Недобежкина для обозначения больных «звериной порчей». Они как раз пытались найти подход к заблокированным мозгам Смирнянского, а Пётр Иванович выпросился домой.