Майор Кораблинский встал с пола, подошёл к Никанору Семёнову и спросил у него:
— Что с ними делать?
— Рассказать правду, — просто ответил Никанор Семёнов. — Ведь мы с вами раскрыли самое страшное преступление века.
Пётр Иванович продрал глаза и обнаружил себя на стуле, а вокруг себя — всю эту странную и страшную катавасию. Белая стена кабинета заляпана кровью, перед носом Серёгина ходят какие-то незнакомые люди, а около правой ноги валяются разломанные тёмные очки.
Один из этих незнакомых людей повернулся лицом — он был уже не молод, седой и в очках.
— Меня зовут Дмитрий Семенцов, Интерпол, — представился незнакомый человек.
Второй незнакомый человек подошёл ближе, и Пётр Иванович узнал в нём майора Кораблинского.
— Мы очень долго работали над делом «Густых облаков», — сказал этот самый Дмитрий Семенцов, который по-настоящему был Никанором Семёновым. — Проект советских учёных был перехвачен террористами, а это, — он показал в сторону убитого Генриха Артеррана. — Это их главарь.
— Но… кем он был? — едва выдавил Серёгин.
— О-очень опасный преступник, — сказал Никанор Семёнов. — Мы следили за ним очень давно, а вы помогли нам обезвредить его. Я с самого начала подозревал, что взять его живым не удастся. И не ошибся. Ваш сержант сумел уничтожить его, и…
Только теперь они обратили внимание на Сидорова. Сидоров сидел на полу, привалившись спиной к столу Недобежкина, глупо взирал вокруг себя и молчал. Недобежкин над ним всё ещё лежал животом на столе и делал то, что с недавних времён называлось «быковать». Казаченко медленно подошёл к Генриху Артеррану и разглядывал его, схватив себя за подбородок.
— Ну, что, отгружать надо… — заключил он.
— Это успеется, — не возражал Семёнов-Семенцов. — Я не хочу, чтобы об этом кто-то знал. Мы с майором Кораблинским сами увезём его. Это была секретная операция, и поэтому — никаких протоколов.
Недобежкин что-то бормотал, ворковал и не спешил убирать со стола свой живот.
— Серёгин! — выкрикивал он. — Сидоров! Карпухин, а вы откуда тут взялись?..
Пётр Иванович придвинулся ближе к Сидорову и тронул его за плечо.
— Саня?
Сидоров вздрогнул, поднял голову, раскрыл рот и громко изрёк:
— Ме-е-е-е-е!
Пётр Иванович вздрогнул и попятился. Попятился и Кораблинский. Даже Никанор Семёнов, который повидал на своём веку слишком много — и тот отпрянул назад.
— Гэй, шо то с ним? — удивился Казаченко.
А дворник Карпухин отмахивался метлой от нечистого.
— Ме-е-е-е-е! — повторил Сидоров и затряс головой, как молодой козлик.
— А как ваша секретная операция ЭТО объясняет??? — Недобежкин, наконец-то избавился от ступорозного замешательства, обрёл дар речи и начал ругаться. — У сотрудника МОЕГО отделения «звериная порча»! Это что — тоже часть вашей операции?!
Никанор Семёнов растерялся, потому что не знал, что отвечать этому дубоватому милиционеру, который брызжет тут слюной и стучит кулаками.
— Видите ли… — начал, было, Никанор Семёнов, сложив руки на груди, как император Бонапарт.
— Я вижу только то, — прорычал Недобежкин, расшатывая стол тяжёлыми ударами могучего кулака. — Что в моём кабинете труп, и у моего подчинённого «звериная порча»! И ещё: это вы звонили мне и требовали, чтобы Серёгин встречал этого вашего «агента», да?
Никанор Семёнов снова замялся: он не звонил Недобежкину, и не знал, кто ему звонил. А, взвесив все «за» и «против», ответил так:
— Нам надо было заманить его. Он часто притворялся агентом Интерпола и других спецслужб, у него множество разных документов, и мы даже не смогли установить его настоящее имя.
— Плохо работаете! — ехидно заметил Недобежкин. — Как мне теперь стенку отмывать? Да и вообще: покажите мне разрешение на то, чтобы заманивать террористов именно ко мне в отделение! Есть у вас такое разрешение?
Пока Недобежкин вёл дурацкую перепалку с Никанором Семёновым, Пётр Иванович, Казаченко и майор Кораблинский собрались около Сидорова. Сидоров не приходил в себя: он сидел на полу, дёргал головой и, не переставая, блеял, блеял и блеял, перекрывая даже басовитый рык Недобежкина.
— Надо Ежонкова звать, — заключил Пётр Иванович, видя, как Сидоров дик и невменяем.
Сержант не реагировал на внешние раздражители: ни похлопывания по плечу, ни голоса его не трогали. Сержант продолжил блеять даже тогда, когда майор Кораблинский залепил ему оплеуху.