Команда Петра Ивановича в подземелье погрузилась в полную темноту. Неожиданно погасли все лампы, которые питались от компрессора, и Серёгину пришлось нашарить в кармане фонарик и зажечь его. По серым, покрытым пыльным налётом стенкам заплясали многочисленные чёрные тени. А одна, кажется, помахала Сидорову ручкой…
- Что случилось, что случилось… Да у нас тут темно, как… не буду говорить где! – ответил за Серёгина Сидоров. – Это я у вас хотел спросить, что вы с компрессором сотворили??
- Ничего… – пролепетал милиционер по имени Толян, глядя на «уснувший» по непонятной причине компрессор. – Он сам взял и заглох…
И тут вдруг компрессор как-то странно запыхтел, а потом – из его мотора вырвался маленький язычок оранжево-жёлтого пламени.
- Горит! – пискнул второй милиционер, по фамилии Хомякович, и подбежал к компрессору, пытаясь забросать его землёй.
Сидоров услышал в микрофоне рации его голос и сразу же заволновался:
- А что у вас горит?
- Где горит? – это к Сидорову подбежал Серёгин и вперил фонарик прямо сержанту в лицо.
- Ы… – пискнул Сидоров, отталкивая фонарик, который светил ему в глаза. – У них там, кажется… компрессор загорелся…
- Быстро все наверх! – скомандовал Пётр Иванович, как настоящий адмирал, и поспешил обратно, к лестнице, чтобы вылезти из пещеры.
Сидоров поспешил вслед за Серёгиным, рассекая холодный мрак подземелья лучом фонаря, а за Сидоровым потянулись и милиционеры из Краснянского РОВД, потащили свои паяльные лампы и циркулярную пилу. Сидоров, как обычно, соблюдал «правило Сидорова», но, как обычно, нарушил его и глянул в боковой ход. А из могильного мрака на него плотоядно сверкнули Горящие Глаза, и Сидоров уверен, что на этот раз они ему не померещились…
Когда вылезли из подземелья – от компрессора осталась лишь чёрная кучка оплавленного металлолома, наполовину засыпанная землёй. Это Хомякович засыпал: пытался сбить пламя.
- Что произошло? – осведомился Серёгин, разглядывая то, что всего полчаса назад являлось компрессором.
- Сгорел… – вставил Сидоров, а его фонарик до сих пор был включен.
- Сгорел, – повторил Хомякович. – Я закапывал, а он – никак, вот и сгорел…
- У вас есть эксперт-механик? – осведомился у Хомяковича Пётр Иванович, желая выяснить причину возгорания компрессора.
- Нету, – ответил Хомякович. – Позавчера заявление написал и в город уехал.
Пётр Иванович пред сиим препятствием не отступил: он решил позвонить в Донецк, к себе в РОВД, и вызвать в Верхние Лягуши Хлебоедова. А заодно – и показать ему следы шин в подземелье. Ещё Серёгин запретил переносить куда-либо останки компрессора, а велел Сидорову обмотать жёлтым скотчем ближайшие деревья и отгородить от «внешнего мира» тот участок, где они лежали.
Милиционеры из Краснянского РОВД уехали обратно в Красное, а Пётр Иванович решил ещё раз посетить Семиручко. Председатель сельсовета работал до пяти часов вечера, а часы Серёгина показывали только три, вот Серёгин и решил к нему наведаться и расспросить про Зайцева, про Свиреева, который притворялся Шубиным и про тракториста, чья фамилия из уст «свергнутого» следователя прокуратуры звучала, как «Ме-е-е-е!».
В Верхнелягушинском сельсовете, который нёс на себе все признаки готического замка, то бишь, сырость, мрак и холод, путь к Семиручко Серёгину и Сидорову вновь отрезала дородная Клавдия Макаровна. На ней было надето то же самое коричневое платье, и это платье уже громко трещало по швам на объёмистых боках сей готичной дамы.
- Константин Никанорович не принимает! – с механичностью робота заявила она, столкнувшись лицом к лицу с вошедшими в вестибюль милиционерами.
- Что, опять? – с долей иронии поинтересовался Пётр Иванович.
- Приходите в понедельник! – отрезала Клавдия Макаровна и хотела удалиться, однако Серёгин не позволил ей этого сделать.
- Сообщите Константину Никаноровичу, что к нему пришли из милиции, – с несгибаемостью дерева самшита сказал ей Пётр Иванович, и Клавдия Макаровна, не успев раствориться в готическом сумраке, застряла посреди дороги.
- Ну, – подогнал её Серёгин. – Скажите Константину Никаноровичу, что к нему пришли из милиции.
- Ла-ладно, – выдавила Клавдия Макаровна и, потрясая подсвечником, уползла в сумрачный и сырой коридор, едва не вступив в жестяное ведёрко, в которое с потолка капала мутноватая вода.
Семиручко был какой-то взвинченный: он то и дело ерошил руками свои реденькие пегие волосики и постукивал по ободранной столешнице толстой ручкой.
- Я устал, вы понимаете?? – этими словами он запустил в пожаловавших в его «обитель» «пришельцев».
- Понимаем, – согласился Серёгин. – Уже вечер, конец рабочего дня… Все устают, даже милиция. Но нам просто необходимо задать вам несколько вопросов.
- Я ничего не знаю! – заранее отказался Семиручко, закрывшись от «агрессора» Серёгина пухлой коричневой папкой.
- И про Зайцева – тоже не знаете? – не поверил Пётр Иванович, пытаясь заглянуть за пухлую папку и увидеть бегающие глазки Семиручко.
- Зайцев уехал из Лягуш, и я больше ничего о нём не знаю! – пробормотал из-за папки Семиручко и снова постучал по столешнице ручкой.
- И письма он вам не пишет? – задал наводящий вопрос Пётр Иванович.
- Нет! – отрубил Семиручко, не покидая укрытия за папкой.
- Ай-яй-яй-яй-яй! – покачал головой Серёгин и устроился на шатком стуле для посетителей, приготовившись к долгой беседе. Сидоров примостился на другом стуле и тоже приготовился к долгой беседе.
- И Свиреева не знаете? – Серёгин уже привык «раскручивать» молчунов, и поэтому сохранял спокойствие бронтозавра.
А вот, Семиручко, кажется, почувствовал, что подвергается допросу и начал нервничать, ёрзать в своём кресле и потеть. Поминутно он смахивал пот со лба сначала пятернёй, а потом – выпростал из кармана полосатый платок, по размеру своему похожий на простыню и начал вытираться им.
- Свиреев… – пискнул Семиручко, кажется, мучительно соображая, говорить ли ему, что Свиреев – это местный комбайнёр, или – тоже соврать, что и его не знает.
- Знаете человека по фамилии Свиреев? – настаивал Пётр Иванович.
Семиручко, видимо, сообразил, что милиция его обман обязательно раскроет, и решил не врать, чтобы не влипнуть ещё плотнее, чем он уже влип. Константин Никанорович отворил рот, собираясь раскрыть докучливому следователю личность Свиреева, но тут что-то произошло и вместо слов Семиручко издал мычание коровы.
Серёгин застыл от изумления. Сидоров вперил в «озверевшего» председателя сельсовета удивлённый взгляд и переспросил:
- Что-что?
Было видно, что Семиручко силиться что-то сказать человеческим голосом, но кто-то – наверное, местный чёрт – не даёт ему проронить ни слова, а заставляет тянуть «ноту Му».
- Му-у-у-у! – басовито мычал Семиручко, выронив папку, и взгляд его делался всё более животным.
- Выборочный гипноз, – прошептал Серёгин Сидорову. – И у него – тоже. Значит, мы с тобой на верном пути. Надо и дальше раскручивать эти Лягуши.
Испуганная вырывающимися из кабинета председателя нечеловечьими звуками, из коридора материализовалась Клавдия Макаровна с подсвечником наперевес. Увидев, что Константин Никанорович стоит на четвереньках и бодает кресло, она остолбенела на пороге, ошалело хлопая «нарисованными» глазками.
- Ч-что вы с ним сделали?? – вопросила она у Серёгина.
- Ничего, – просто ответил Серёгин. – Войдите в кабинет и сядьте вот сюда, – Пётр Иванович показал на освободившееся кресло Семиручко.
- Нет… – пискнула Клавдия Макаровна, боясь, что и её превратят в корову.
Семиручко тем временем, отполз от кресла к сейфу и теперь пытался забодать его металлическую дверцу, взбрыкивая ногами, словно молодой бычок.
- Зайдите, зайдите, – настоял Серёгин.
- Нет… – снова отказалась Клавдия Макаровна и хотела совершить попытку к бегству.
Но Сидоров вовремя пресёк эту попытку и проводил дородную особу к креслу Семиручко за локоток. Та едва не выронила свой подсвечник, однако сержант успел перехватить его и поставить на стол.
- Я не хочу!.. – Клавдия Макаровна вовсю отказывалась сотрудничать со следствием. – Не надо! Я не хочу превращаться в животное… сгинь, сгинь, нечистый!...