Когда Эммочка убегала от деревенских сумасшедших – она не успела одеться и предстала перед всеми – в том числе перед Сидоровым и пройдохой Гейнцем – в одной пижаме. Однако сейчас Эммочка обнаружила на себе некие чужие штаны и какую-то, скорее всего, мужскую рубашку: слишком уж она была большая. Переодели, значит! Но пижаму не забрали: чужую одёжу кто-то натянул ей прямо на пижаму.
Только Эммочка собралась измыслить новую хитрость, как услышала, что в её темнице, только чуть дальше, наверное, у стенки, кто-то заворочался и застонал. Эй, да она тут не одна сидит! Гейнц засунул её в «общую камеру»! Ещё кого-то заморить удумал… Ну, ему это даром не пройдёт – ох и бит будет пройдоха Гейнц!
- Кто здесь? – спросила Эммочка в пустоту темноты, обернувшись в ту сторону, где тихо жалобно ныл второй пленник.
- Ы-ы-ы! – ответил тот.
Эммочка осторожно, чтобы ни за что не зацепиться в темноте отползла от двери и поползла на этот слегка дикий голос. Её глаза уже привыкли к мраку, и она различала у стены контуры человеческого тела. Человек сидел, привалившись к стене спиной, иногда пытался ворочаться и шевелить ногами. Его руки были заведены за спину, и кажется, связаны. Интересно, как тот несчастный сюда попал? Когда Эммочка спросила его об этом – пленник покрутил головой и снова сказал невнятное:
- Ы-ы-ы!
- Эй, вы перевернитесь, а я попробую вас развязать, – предложила Эммочка .
Но её сосед будто бы не слышал, а ныл на своей волне:
- Ы-ы-ы!
«Вот непутёвый чувак! – подумала про себя Эммочка. – Это же надо – угодить в плен к Гейнцу! А Гейнц он такой противный – живым же не выпустит!». Эммочка хотела жить, и поэтому она решила действовать. Не дожидаясь, пока этот «меланхолик» раскачается, Эммочка силой перевернула его на живот и принялась распутывать толстую верёвку, что стягивала его отощавшие руки. Пленник уткнулся носом в холодный бетонный пол и безлико скулил букву «Ы». Наконец-то Эммочка победила упрямую верёвку и отшвырнула её в тёмный угол. Освободившись от верёвки, второй пленник даже не попытался ни встать, ни хотя бы перевернуться. Он даже руки из-за спины не выцарапал – а так и лежал, носом вниз, с заведенными назад руками.
- Да какая муха тебя укусила?! – вспылила Эммочка.
Перевернув бессловесного соседа с живота на спину, она прислонила его к стенке. Сосед был достаточно тяжёл: килограммов под семьдесят живого веса, когда сама Эммочка весила пятьдесят. Эммочка взмокла, а разозлившись окончательно на его тупорылое мычание – залепила звонкую пощёчину. Пощёчина возымела на «зомбированного» узника эффект: он мигом проснулся, шумно вопросил, где он, и уставился на Эммочку в упор, хоть и почти не видел её в темноте.
- Очухался, чувик? – осведомилась Эммочка, отодвигаясь от таращащегося на неё соседа. – Ты во мне дырку просверлишь! – ей не понравилось то, что он так на неё таращится.
- Я не чувик… – прохрипел «чувик». – Я… а-а…
Он замолк, затряс башкой по лошадиному и зажал руками свои уши.
- Ну, кто?! – выплюнула Эммочка, оторвав правую руку «чувика» от его правого уха.
- Я… не знаю, – пролепетал он и забрал свою руку у Эммочки.
Эммочка ждала любого ответа – пускай, он окажется ментом, или наоборот, вором, или каким-нибудь там трактористом из деревни… Кем угодно, но только не «не знаю»… И поэтому Эммочка от внезапно нахлынувшей на неё студенистой беспомощности просто опрокинулась назад и уселась на пол.
- Ну же, думай, рассуждай! – Эммочка быстро взяла себя в руки и напёрла на своего амёбного соседа, что растёкся по полу, словно желе и не желал включаться в человеческую жизнь.
- Бы-бы… – пробубнил ей сосед и вперился в некую точку, что парила над Эммочкиной головой.
- Блин! – злобно рыкнула Эммочка и залепила соседу вторую пощёчину.
- Полегче! – обиделся тот, потирая в темноте свою щеку. – Я действительно, не помню, кто я… И не знаю, как сюда попал… Вы словно разбудили меня…
- Так, хватит соплежуйства! – отрубила Эммочка. – Будем выбираться из этой могилы, а то тут и сгниём!..
С этими героическими словами Эммочка встала на затвердевшие ноги и мужественно двинулась к запертой двери.
====== Глава 34. В гости к Люциферу. ======
А тем временем «полководец» Недобежкин снова повёл свой небольшой «полк» из трёх человек в жаркий бой с верхнелягушинским чёртом. Протиснуться в «каверну» под третьей казармой никто так и не смог – радиатор не давал просунуть и голову. Пришлось снова «атаковать» заколоченную комендатуру. Девятко топтался под ногами и робко отговаривал Недобежкина от решительного шага в бездну, но Недобежкина так просто не отговоришь.
- Вас я не прошу идти с нами, – сказал Девятке Недобежкин. – А то фуражек не напасёшься, – добавил он с едкой примесью сарказма. – Но препятствовать работе СБУ я вам тоже не советую…
При слове «СБУ» Ежонков съёжился, словно его облили ледяным уксусом, и буркнул так, чтобы никто не услышал его, особенно Недобежкин:
- Ох, и вспушат меня!..
Пока Недобежкин и Девятко решали организационные вопросы, Пётр Иванович и Сидоров делали «фонарокепки» – к обычным солдатским кепкам, что великодушно выделил им полковник Девятко, приклеивали скотчем карманные фонарики. Так будет удобнее, чем держать фонарики в руках.
- Готово, Василий Николаевич, – сообщил Серёгин, когда последняя «фонарокепка» была готова и легла на заплесневелый от сырости ободранный подоконник.
- Прекрасно! – просиял Недобежкин. – Начинаем «погружение»!
- Почему четыре?? – вопросил Ежонков, кивнул на расположившиеся на подоконнике «фонарокепки». – Вы хотите…
- Давай, Ежонков, не нуди! – подогнал его Недобежкин и надел на свою голову первую «фонарокепку». Он такой смешной в ней получился – как гномик-землекоп.
Пётр Иванович и Сидоров тоже водрузили на головы прошедшие «апгрейд» кепки, а вот Ежонков – тот начал пятиться к двери.
- Куда? – Недобежкин пригвоздил его к месту. – Давай, надел торшер и маршируй!
Проговорив сии слова, Недобежкин проследовал к прилипшему к двери Ежонкову и нахлобучил «фонарокепку» ему на башку, надвинув козырёк на самые глаза. Подпихнув упирающегося Ежонкова к тёмному зловещему погребу, Недобежкин отдал команду:
- «Вперёд и только вперёд»!
Когда остался позади сырой погреб, и милиционеры вступили в коридор, покрытый асфальтом, закованный в металл, в комендатуре появилась некая сущность. Она напоминало человеческую тень, которая отошла от стены. Существо проникло в щёлку под дверью, и теперь быстро и бесшумно скользило туда, к погребу, мимо полковника Девятко и капитана Сёмкина, которых Недобежкин оставил «на стрёме». Девятко и Сёмкин принесли из новой комендатуры два хороших удобных стула и уселись на них, чтобы не стоять. Оба смотрели на крышку погреба – непонятно, правда, чего ждали – но никто из них не заметил, как ничья тень шмыгнула по серому полу и просочилась в погреб сквозь щель в деревянной и гнилой крышке.
Идя пещерой, Сидоров по привычке соблюдал «правило Сидорова», и поэтому смотрел только вперёд, туда, куда светил фонарик на его «фонарокепке», то есть на спину Петра Ивановича, который шёл впереди. Но его голова, словно бы обрела собственную волю: она неумолимо поворачивалась то в одну сторону, то в другую, а глаза норовили заглянуть в один из тёмных и страшных боковых ходов. А они так и манили, так и манили сержанта к себе – специально, чтобы он увидел… Горящие Глаза выплыли из чернильного мрака и, не мигая, уставились на опешившего Сидорова.
- Пётр Иванович… – пролепетал сержант, застряв на месте, не в силах вырваться из власти гипнотического взгляда Горящих Глаз.
- А? – Серёгин обернулся на призыв Сидорова.
- Пётр Иванович, они там… – Сидоров не двигался с места и взирал остекленевшими от непонятного Серёгину мистического страха глазами куда-то в темноту побочного коридора, который вёл неизвестно, куда.
- Кто? – не понял Серёгин. Проследив завороженный взгляд Сидорова, он тоже заглянул в тот же побочный коридор, но ничего там не увидел, кроме темноты да неопрятного лохматого клока серой паутины.