- Я согласен! – выпалил Филлипс. – Я всё отдам!
- Прекрасно! Вопросов нет! – похвалил Генрих Артерран. – А теперь смотри! – и кивнул на стол, где лежал Хомякович.
Филлипс совсем не хотел снова поворачиваться и смотреть на посиневший труп, но ему пришлось, потому что Генрих Артерран совсем не любит шутить. Филлипс поборол отвращение и заставил себя снова глянуть на Хомяковича. На глазах Филлипса происходило невероятное: раны на голове и груди Хомяковича затягивались сами собой, потом исчезли тёмные пятна на щеках, уступив место живому румянцу. А потом – Хомякович дёрнул головой, судорожно вдохнул в себя воздух, рывком сел и закашлялся. У Филлипса сама собою отвалилась челюсть и подкосились ноги, глаза раскрылись в изумлении, перегревшиеся мозги забыли все слова. А вот Артеррана эта фантастическая сцена оживления абсолютно не смутила. Он спокойно стоял и спокойно смотрел на то, как оживший Хомякович, откашлявшись, озирается по сторонам.
- Всё! – наконец сказал Генрих Артерран и как-то неуловимо быстро подошёл к Филлипсу и схватил его за локоть своей железной рукой. – Цирк окончен. Ты отправляешься «в номера».
- Что? Куда? – Филлипс дёрнулся, но это была не его борьба.
Артерран затащил его в ту камеру, где когда-то сидела Эммочка, и замкнул дверь на замок.
- Ты пока что поживёшь здесь! – сказал Артерран через дверь. – Убежать не пытайся – я починил вентилятор!
4.
Ежонков скукожился на заднем сидении и всё причитал, что Недобежкин угробит ему машину. А Недобежкин снова покинул прямую дорогу и врубился в буераки, надеясь таким образом сократить путь к Чёртовому кургану, где должен был ждать его Самохвалов. Синицын похлопал Ежонкова по плечу, жалея вместе с ним его дорогую машину, которая нещадно тряслась и подпрыгивала на жёстких кочках, хотя сам думал о своей семье и о том, что теперь, наверное, нескоро вернётся домой. Серёгин до сих пор пытался собрать воедино своё сознание и рассказать, наконец-то о полупрозрачной сущности, что обитает за печкой Потапова, но у него ничего не получалось, и при мысли об этом чуде природы просыпалось неумолимое желание заблеять. Пётр Иванович подавлял в себе эту «пагубную страсть» и вспоминал о Барсике, не желая, чтобы его считали «попорченным». Да, всё-таки, правдива байка о том, что чёрт портит людей – Серёгин убедился в этом на собственном опыте.
Самохвалов поджидал их не с пустыми руками – у него имелся «улов». «Панцер-хетцер» Недобежкин уже видел, а так же – знал, откуда он здесь взялся. Поэтому он сразу же перешёл к «подземному жителю».
- Из ямы выбрался, – объяснил Самохвалов Недобежкину, когда тот выпрыгнул из кабины. – Сказал, что там у него кирпичи!
- Кирпичи? – удивился Недобежкин. – Странно, однако…
- Это тракторист! – сообщил Пётр Иванович, который, увидев пойманного копателя, узнал в нём тракториста Гойденко, которого все подозревали в «якшаньях с нечистым».
- Тракторист! – обрадовался Недобежкин. – А ну-ка, тракторист! – милицейский начальник двинулся на дрожащего тракториста, как крейсер-торпедоносец, желая узнать от него всё и сразу.
- Кирпичи! – пискнул тракторист. – Лиса в курятнике лаз прорыла и петуха сожрала!
- Завёл пластинку! – пробурчал крепкий Коваленко. – Он нам это уже раз пять повторил!
- А, это – один из видов «звериной порчи»! – заметил Ежонков, выпрыгнув из сухого и чистого салона «Ниссана» прямо в глубокую прохладную лужу. – Чёрт! Васёк, ты её специально сюда поставил! – напустился он на Недобежкина и даже замахал пухлыми кулачками. – Чтобы я в лужу вышел! Следующий раз я тебе тоже так же остановлю! Мало того, что ты испортил мне машину…
- Короче, Склифосовский! – остановил логорею Ежонкова милицейский начальник. – Ты давай, по делу. Что ты там про «порчу» говорил?
- А, про порчу? – опомнился Ежонков, забыв про машину. – Ну, то, что он постоянно повторяет про свои кирпичи – это один из видов «порчи» – стандартный ответ на все вопросы. И вообще, я считаю, что не Гопников их попортил, а Артерран. Потому что вся эта порча, или выборочный гипноз достигается тем, что сознание порченных находится под контролем гипнотизёра. Гопников погиб, порча должна была исчезнуть, но она никуда не делась! Значит, это – Артерран!
- Не Артерран, а Зайцев! – возразил Недобежкин. – После драки с Зайцевым Серёгин начал блеять, а Артеррана твоего мы и в глаза не видели!
- Нет, – не уступал Ежонков. – Про Зайцева наша Эмма ни полусловом не заикнулась! Значит, он не участвовал в проекте!
- Можно подумать, что эта аферистка участвовала! – огрызнулся Недобежкин, который не поверил ни одному слову этой Эммы Садальской. – Ей бы только языком плескать, лишь бы в каземат не закрыли!
- А кто тогда её застрелил? – выплюнул Ежонков вопрос в лоб.
- Соболев! – отрезал милицейский начальник. – Или подослал кого-то, того же охранника! Они там все вместе в одну банду завязаны! Всё, берём этого тракториста и – к Соболеву! Была бы у меня санкция – я бы его не раздумывая, арестовал! Поехали!
Недобежкин развернул корпус и шагнул к джипу.
- Давайте, тракториста – в багажник! – распорядился он. – Самохвалов, возвращайтесь к машине – а потом – за нами, в Красное!
Синицын вышел из машины, чтобы получше рассмотреть перевёрнутый «панцер-хетцер». Да, именно за этой машиной он пытался гнаться на «Волге» Ежонкова. Интересно, почему они его не забрали? Должно быть, он принадлежал погибшему Гопникову… И тут размышления Синицына прервал какой-то звук. Жалобный такой, будто бы вон там, в тех кустах, кто-то плачет, или хнычет… Зверь? Нет, голос человеческий… Синицын тихонько подобрался поближе к подозрительным кустам и отогнул разлапистую ветку. А за ней – прямо на влажной грязной земле – сидел и плакал горючими слезами ни кто иной, как… Хомякович??!!!
- Хомякович! – крикнул Синицын и затормошил Хомяковича за плечо.
Наверное, у Синицына получился очень мощный крик, потому что с ближайших кустов гурьбой вспорхнули воробьи, а сквозь упругие колючие ветви протиснулась голова Недобежкина и спросила:
- Что?
- Хомякович, – повторил в изумлении Синицын и показал рукой на живёхонького Хомяковича, который, ни на что не реагируя, продолжал пускать галлоны слёз.
- Хм… – хмыкнул Недобежкин, усилием воли удержав свою челюсть от отвала. – А ну, давай выведем его отсюда…
Синицын и Недобежкин схватили Хомяковича под руки и вывели из кустов к «Ниссану». Пётр Иванович едва из кабины не вывалился, когда увидел живым и здоровым того, кто у него на глазах погиб и был завален тоннами земли. Хомякович был невменяем – то ли от испуга, то ли отчего-то ещё он продолжал жалобно плакать, словно ему было три годика, и у него большой пацан отобрал конфетку. Гипнотизёр Ежонков внимательно осмотрел его со всех сторон и внёс рацпредложение:
- Вспушить?
- Ну, пуши… – разрешил Недобежкин, который уже и сам не знал, что делать с этим «воскресшим Лазарем».
- Усадить! – приказал Ежонков профессорским тоном. – Сейчас будет работать…
- Бабушка Лида! – насмешливо перебил Недобежкин и толкнул Хомяковича на траву.
Хомякович безропотно сел, а Ежонков обиделся, нахмурился, как туча, и угрюмо прогудел:
- Ты тоже не Мегрэ!
- Давай, работай, Мессинг! – подогнал его Недобежкин. – Нам ещё в Красное!
Ежонков начал работать. Он на глазах у всех достал свою гайку и принялся качать ею у носа Хомяковича. Глядя на эту гайку, «подопытный» прекратил реветь, подобрал все сопли и застыл с отрешённым видом.
- Так, первый этап закончен, – довольно сообщил гипнотизёр и спрятал гайку. – На проверку времени нет – переходим к делу. Где ты был, Хомякович? – обратился он к Хомяковичу, заглянув в его опустевшие глазки.
Хомякович помолчал, потом – подвигал челюстями, как грызущий хомяк, и выплюнул два слова (или это было одно?):
- Бык-бык!
- Опять «Бык»? – хохотнул «Мегрэ» над «Мессингом». – У кого там ещё был «Бык»? У Карпеца? Да, Ежонков, здорово ты их гипнотизируешь: либо «Ме», либо «Бык». Талант! – пафосно закончил милицейский начальник, вогнав Ежонкова в сатанинский гнев.