- Я знаю! – взвизгнул Ежонков и подпрыгнул так, что задрожал пол.
От его щенячьего визга вздрогнули все, даже «агент 007» Смирнянский и по-начальственному выдержанный Недобежкин.
- Чего? – грохотнул милицейский начальник, повернув в сторону Ежонкова недовольное усатое лицо.
- Петушиное слово! – воскликнул Ежонков. – Я знаю, что такое петушиное слово!
- Ты что, Ежонков, какие петухи? – сморщился Смирнянский, досадуя на то, что Ежонков своими криками невпопад прервал его раздумья над «гениальным планом». – Мы тут обсуждаем дела, а он каких-то петухов пихает!
- Заткнись! – обиделся Ежонков. – Ты, Игорь, амбал, а я – психиатр! Я открыл способ снятия выборочного гипноза! А вот твоя ловля на живца просто чушь собачья!
- Да? – надвинулся на Ежонкова Смирнянский и даже стиснул костлявые кулаки.
- Стоп! – разнял их Недобежкин. – Давай, Ежонков, выкладывай, что ты там открыл?
- Кузи-кузи! – ехидненько протянул в адрес Смирнянского Ежонков, состроил ему «козу» и по-королевски чинно опустился в кресло Недобежкина.
- Рррр! – озлобленно рыкнул Смирнянский и отвернулся к стенке.
А вот Пётр Иванович сам не заметил, как проникся безотчётной радостью и выпустил на лицо достаточно дурацкую улыбку: если Ежонков не ошибается и не врёт, то сможет и его освободить от «мегекости»!
- Так вот, – начал Ежонков, подбоченившись, словно уже всех победил. – Этот фашистский агент, который загипнотизировал тут всех, предположительно, это Зайцев, заблокировал сознание своих жертв паролем. Петушиным словом, как ты, Васёк, сказал. Я понял принцип его действия и теперь легко и просто освобожу всех от «звериной порчи». Я – гений! – вырвалась из Ежонкова похвала самому себе.
- Ну, да, гений… – оскалился Недобежкин и согнал Ежонкова со своего кресла. – Тогда, гений, вот твой первый пациент: расколдуй Серёгина! Авось, получится?
- Грубо так! – это Ежонков обиделся на то, что Недобежкин согнал его с кресла. – А Серёгина – раз плюнуть! Не такой он и крутой – этот Зайцев!
Пётр Иванович по инерции собрался вставить словцо про монстра-тень, но его «словцо» непроизвольно получилось козьим.
- Давай! – Недобежкин предоставил Серёгина в распоряжение Ежонкова. – Мели, Емеля, твоя неделя!
- Сам ты Емеля! – огрызнулся Ежонков и подобрался поближе к Серёгину. – Емельян!
Пётр Иванович ощутил на своей спине мурашки: при всей своей милицейской храбрости он подспудно, неявно побаивался всех этих «сверхъестественных» фокусов с мозгами.
- Эй, Ежонков! – Смирнянский заставил себя позабыть обиду и обратить внимание Ежонкова на свою персону. – Если с Серёгиным выгорит – попробуй меня вылечить, а?
- Кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево, – саркастически усмехнулся Ежонков. – Ты ведь слесарь, Игорёша, а я – профессор психиатрии!
- З-задуш-шу… – сквозь зубы прошипел Смирнянский.
Но Ежонков его уже не слушал, а вплотную работал над мозгами Серёгина. Пётр Иванович был погружён в гипнотический сон. Он сидел неподвижно и потихоньку сползал со стула, а гипнотизёр Ежонков, совершая короткими ручками пассы над его головой, что-то нечленораздельно бормотал ему на ухо. Сам Серёгин видел себя так, словно бы сидел не на стуле в кабинете начальника, а прямо на воздухе в некой незнакомой комнате, где все стены, пол и потолок были сделаны из чего-то невозможно белого.
- Вспомни, вспомни, вспомни! – твердил над ухом чей-то электронный голос. – Слово! – прогрохотал он так, что едва не оглушил Серёгина.
Пётр Иванович кулём свалился с воздуха на белый пол и тут же вскочил, словно бы проснулся. Видение белой комнаты не исчезло. Вертя головой, Серёгин видел её простор и начинал различать квадратики кафельных плиток, что покрывали её широкие и высокие стены. Пётр Иванович свободно двигал руками и ногами, мог подойти к любой из стенок, даже потрогал одну пальцем и ощутил холодок – такой, который человек ощущает, трогая обычный кафель.
- Слово! – требовал от Серёгина электронный голос. – Вспомни слово!
А Пётр Иванович вообще, никаких слов не помнил. Он словно бы разучился говорить, и, даже если бы тут появился какой-либо человек и спросил бы у него, как его зовут – он и то не смог бы ответить. Серёгин просто передвигался от стены к стене и глупо разглядывал кафель, замечая на нём трещинки и грязь. Не такой он уж и безупречно-белый, этот кафель, а скорее, грязновато-серый, словно бы уже не новый… По-хорошему, в комнатах бывают двери и окна, однако тут ничего подобного не было – каждая из стен возвышалась сплошной массой. И от этих стен эхом разносился приказ:
- Вспомни, вспомни слово!
Какое слово? Какое тут могло быть слово? В памяти Серёгина вдруг возникло твёрдое убеждение в том, что слово должно быть «петушиным».
- Ко-ко?.. – пролепетал Серёгин неуверенно и даже вопросительно.
- Ну, вот, теперь он у тебя кукарекает! – вмешался в звон тишины другой электронный голос. – Ты, я вижу, настоящий ас!
- Чш! – шикнул первый голос. – А то внушу тебе, что ты – бык! Проснись! – приказал он Серёгину, и Пётр Иванович, моргнув, выскочил из белого пустого пространства и упал на пол начальничьего кабинета.
- Ну что, будем действовать по моему плану? – осведомился Смирнянский, потирая руки. – Смирись, Ежонков, ты продул.
- Ничего не продул! – возразил Ежонков. – Я дал Серёгину установку, и он вспомнит пароль сам по прошествии времени!
- Ну и сколько лет пройдёт? – съязвил Смирнянский. – Семьсот сорок три?
- Не смешно! – буркнул Ежонков и отполз на свободный стул.
Грибок никуда не делся из своей камеры. Ему принесли поесть, и он сидел на полу и шумно хлебал «быструю» вермишель, урча при этом, словно бездомный кот, получивший миску молока. Он хлебал прямо из пластмассовой миски, а предложенная ему ложка одиноко валялась в сторонке. Возможно, он ещё расколдуется, как Ярослав Семёнов, или Синицын, но пока майор Эдуард Кораблинский представлял из себя жалкое зрелище. Да, вряд ли кто-либо будет пытаться похитить его, или убрать – «выборочного гипноза» ему с лихвой хватило. Прав Синицын – если кто и может быть живцом, так это он сам…
Сейчас Синицын жил в «загородной резиденции» Ежонкова. То бишь, в той лачужке в Макеевке, которую Ежонков называл «явкой». Ежонков сейчас сам жил там же, потому что жена таки вышибла его из дому за то, что он изуродовал «Ниссан Патруль 4Х» и превратил его в «шмяк». Это так жена сказала, что Ежонков превратил новую машину в «шмяк». Ежонков ушёл из дома тихо, не провоцируя жену на громкий скандал, и теперь надеялся, что жена простит его и позвонит сама. Да, действительно, из-за чего тут ссориться? Ну, парочка царапин на капоте машины…
Ежонков и Синицын делили на двоих крохотную комнатку и кухню. Ежонков даже принёс немного подержанной мебели, чтобы дикарское убежище стало больше пригодно для жизни человека. Сейчас в лачужке Ежонкова поселился ещё и Смирнянский – как руководитель операции по ловле на живца. Сейчас они втроём сидели на кухне, ели пельмени и болтали о пустяках.
- Ежонков! Мог бы приготовить что-нибудь повкуснее! – «оценил» угощение Смирнянский и отодвинул от себя тарелку с недоеденным пельменным супом. – Когда я служил в СБУ, знаешь, что я ел?
- Смирись, те времена давно прошли, – заметил Синицын. – А пельмени – как раз еда для сантехника.
- Чёрт… – пропыхтел Смирнянский, который больше всего на свете не любил пельмени и сантехнические работы. – Хоть бы этот чёрт поскорее клюнул…