- Я… – выдавил Гопников слабеющим голосом и сделал попытку встать с нар, но не смог из-за старческой слабости.
- Вопросов нет! – заключил Генрих Артерран и удалился в щёлку под дверью.
И практически сразу после того, как исчез Генрих Артерран, дверь камеры с железным лязгом отворилась, и из-за неё медведем ввалился Недобежкин, отпихнув «привратника» Белкина. Недобежкин ворвался в камеру и тут же застрял на месте. Гопников неподвижно лежал на нарах, сложив костлявые руки на тощей груди, и не подавал признаков жизни. Недобежкин даже испугался немного, снова увидев этого Гопникова. Как же он, этот Гопников, может быть здесь, когда он был застрелен в катакомбах «Наташеньки» и завален тоннами земли при обвале???
- Это – он! – высунулся из-за спины Недобежкина Ежонков. – Да, он меня похитил, и он – фашистский агент!
- Плохо его охраняют, – заметил Недобежкин. – Сбежит ещё…
Смирнянский и Синицын остались за дверью изолятора: они насмотрелись на Гопникова ещё вчера, когда ловили его, везли в подвал, а потом – доставляли сюда, в изолятор. В камеру мимо широкой спины Недобежкина протиснулись только «потерпевший» Ежонков да любознательный Сидоров. А Пётр Иванович почему-то задержался около камеры Грибка-Кораблинского, прислонился ухом к двери и стоит – прислушивается, что там, за дверью, происходит. Что-то заинтересовало Серёгина – наверное, непривычная тишина, которая водворилась там с недавних пор. Обычно Кораблинский издавал звериные звуки, которые обычно услышишь из клетки в зоопарке, однако сейчас он затих, и даже не храпел. Пётр Иванович приоткрыл окошко на толстой двери его камеры и заглянул внутрь. Грибок не спал, а в полной тишине и с ошарашенным видом расхаживал по камере из угла в угол и ощупывал стенки. Он заметил, что Серёгин заглядывает к нему и медленно пошёл к двери.
- Серёгин? – удивлённо вопросил он. – А, что, собственно, случилось?
«Прокамлался??» – Пётр Иванович едва не выкрикнул это слово вслух в лицо «ожившему» Кораблинскому. Он побежал звать Белкина, чтобы тот открыл его камеру. Белкин занимался тем, что заглядывал через пухленькое плечико Ежонкова в камеру Гопникова. Они все там собрались, в тесном пространстве и на что-то там глазели в гробовой тишине. Пётр Иванович тоже заглянул – через плечо Смирнянского – и наконец-то понял, на что они все так зачарованно глазеют. Серёгин увидел Гопникова. Тот не изменил своей позы с тех пор, как они привезли его в изолятор и положили на нары. Но если ещё утром на вид ему было лет тридцать – от силы тридцать пять, то сейчас Гопников прямо на глазах превращался в древнего морщинистого старика. Пётр Иванович с ужасом наблюдал за тем, как на его пожелтевшем лице одна за другой появляются глубокие морщины.
- Э-эй, чо это с ним? – прошептал Недобежкин, засунув в свой рот, чуть ли, не целый кулак.
- Ик! – икнул Сидоров и медленно осел прямо на пол.
- Эээ, – протянул Ежонков, не зная, что сказать.
- Чи, помер… – буркнул Смирнянский.
- Чёрт его знает, – пожал плечами Синицын. – Жуть лесная…
А Белкин – тот, вообще, крестился, а потом – испустил невменяемый, искорёженный животным ужасом вопль и убежал куда-то по коридору.
- Белкин, Белкин, стой! – это спохватился милицейский начальник и побежал вслед за Белкиным, желая остановить его и вернуть назад. – Подожди! В эту камеру кто-нибудь заходил??
- Батюшки, батюшки… – бормотал Ежонков.
- Ну, что ты: «Батюшки, батюшки»? – ехидно передразнил Смирнянский и пихнул Ежонкова в бок локтем. – Ты у нас спец. Давай, работай!
- Да что я могу сделать, чёрт! – взвизгнул Ежонков и тоже убежал. Только этот побежал в буфет – снова напихается пирожными и будет дремать, словно сытый крокодил.
В камере Гопникова остались только хладнокровный Смирнянский, флегматичный Синицын и пойманный ступором Сидоров, который сидел на полу. Пётр Иванович переступил невысокий порожек, прошёл вглубь камеры и приблизился к нарам Гопникова. Гопникова было не узнать: лежащее на нарах тело ничем не отличалось от мумии монаха, на которую Пётр Иванович и Сидоров натолкнулись в подвале дома Гарика Белова.
- Эй, Серёгин, кто-нибудь мне объяснит, что происходит?! – это подал голос майор Кораблинский, нарушив жуткую, могильную, смертельную тишину, что повисла тут, в неподвижном влажноватом воздухе.
Да, без Белкина ему трудно помочь: будет торчать взаперти до тех пор, пока «страж ворот» не придёт в себя и не отдаст ключ.
- Прокамлался Кораблинский? – мигом оживился Смирнянский – скорее для того, чтобы сбросить с себя липкие лапы ужаса пред той странной и страшной смертью, что постигла Гопникова.
- Ага, – кивнул Серёгин. – Просится, чтобы мы его выпустили, а Белкин ключ унёс…
- Да ну его, Белкина! – плюнул Смирнянский и достал из кармана здоровенную «лошадиную» скрепку. – Сами с усами!
Это Смирнянский просто нашёл повод для того, чтобы покинуть камеру Гопникова, которая с недавних пор сделалась «комнатой страха».
Ежонков посеменил за Смирнянским, а Пётр Иванович помог Сидорову встать и вывел его под руку. Сидоров весь дрожал, словно бы сильно замёрз, и руки у него были ледяные.
- Пётр Иванович, – простонал Сидоров, ведомый по коридору за локоток. – Вы знаете…
Сидоров вспомнил своё пребывание в подземном плену в катакомбах «Наташеньки». Он сидел там в тесноватой комнатушке, и до сих пор думал, что его ни разу не выводили от туда. А вот сейчас, увидев пугающую смерть Гопникова, наверное, от пережитого стресса, начал припоминать, что нет, его выводили…
Длинный, плохо освещённый коридор, который убегает куда-то в темноту. Его стены покрыты старым, испачканным чем-то кафелем, а некоторые плитки и вовсе – отлетели и валяются разбитые на влажном полу. Вдоль стен коридора, под самым серым потолком, тянутся толстые и тонкие трубы, кое-где покрытые рыжей ржавчиной… Чем-то всё это похоже на подземные коридоры метро, только старого, давно заброшенного метро… Откуда исходит неверный дрожащий свет, что рассеивает мрачную мглу коридора, Сидоров не видит. Возможно, где-то привешена лампочка…
Высокий человек, одетый в белый халат… В такой халат, который бывает у врачей… Да, он был именно так одет – в халат – а на глазах его торчали тёмные очки. Сидоров ещё удивился тогда, зачем ему эти очки, ведь тут, в коридоре и так темно… Пальцы незнакомца – длинные, цепкие, больно впивались в руку Сидорова, он тащил его, словно буксир тащит безвольную баржу, потом – втолкнул в некую комнату, которая была освещена так ярко, что Сидоров невольно зажмурил глаза… Зажмурил, а что было потом – он не помнит, не знает… Открыл глаза уже в своём узилище. Нет, не даром этот странный человек водил его в ту освещённую комнату… Возможно, что и Сидорову тоже достался какой-нибудь ихний «образец»…
- А что если и я так же – кирдык? – пискнул Сидоров, примеряя на себя участь Гопникова.
- Не кирдык! – отрезал Серёгин. – Синицын не кирдык? Не кирдык. Карпец – не кирдык? Тоже не кирдык. Даже Кораблинский – и тот не кирдык. Так что, Санёк, не дрейфь, прорвёмся. Пошли Кораблинского выпускать.
Смирнянский ковырял совей «лошадиной» скрепкой замок в камере Кораблинского, наверное, уже минут двадцать. Он уже вспотел, начинал чертыхаться, вертел, загибал, разгибал бедную скрепку и так и эдак. Даже отломал от неё кусок… Но хитрый замок, призванный держать взаперти бандитов, не желал поддаваться взлому. Дверь оставалась задраенной, а Кораблинский выглядывал в окошко и недовольно бухтел:
- Ну и беспредел… В РОВД ключ от изолятора найти не могут… Да если бы в Ворошиловском такое было – повыгоняли бы всех к чертям!
- Чёрт! – буркнул Смирнянский, отломав от скрепки ещё один кусок. – Заело… Чёрт!
- Дай! – это вмешался Синицын и забрал у Смирнянского скрепку. – Я попробую.
- Ну, давай, Гудини! – проворчал Смирнянский и отошёл в сторонку. – А я посмеюсь.
Не прошло и пяти минут, как ловкий Синицын «уговорил» строптивый замок, и майор Кораблинский был выпущен на волю.