- А по мне – так больше на Зайцева смахивает! – вставил Ежонков, впихнувшись в плотное кольцо между Смирнянским и Синицыным. – Что скажешь, Синицын? – осведомился он, повернув к Синицыну щекастое покрасневшее от «непосильного труда» личико.
- Монстр из подземелья… – прошептал Синицын. – Этот, Генрих недорезанный. Он, точно, я хорошо его видел, гада очкастого. Чтоб он провалился! – рыкнул он и стукнул кулаком по столу. – Чёрт бы его побрал!
- Вы знаете этого человека? – в конце концов, осведомился Недобежкин, сунув «новоиспечённый» фоторобот в лицо его автору, Кораблинскому.
- Ыыы, – протянул Кораблинский, рефлекторно попятившись назад. Сейчас, взглянув на настенный календарь, украдкой увидев дату на экране мобильного телефона Недобежкина, он присмирел, как-то скукожился весь, втянул голову в плечи. В гордых орлиных очах майора Эдуарда Кораблинского застыл животный страх: он понял, что два года из его жизни исчезли бесследно. И понял, наконец, что с ним произошло что-то непоправимое и страшное. Кораблинский больше не орал, что с ним творят беспредел, не обзывал никого «бандюгами», не грозился перегрызть себе вены. Он даже извинился за то, что грубил и кричал.
- Ыыыы, – повторил он, внимательно вглядываясь в эфемерное лицо, которое сам изобразил под гипнозом… – А… где вы его взяли? – неожиданно выдал он, беспокойно дёрнув плечами.
- Будем считать, что вы нарисовали его сами, когда Ежонков погрузил вас в гипноз и спросил о человеке, который пытался дать вам взятку за Рыжего, – не скрывал правды Недобежкин, положив портрет на стол перед Кораблинским. – А теперь – вы его узнаёте?
- Нууу, – неуверенно начал Кораблинский, силясь вспомнить, как же в действительности выглядел тот взяточник… Он приходил только один раз, приходил целых два года назад. Да, Кораблинский поверил теперь, что с тех пор прошло два года, а не два часа. Да, кажется, он похож на этот рисунок… Да, это он.
- Он! – расставил точки над «i» Кораблинский, распознав в фотороботе своего странного гостя.
- Ага, – кивнул Недобежкин. – Так и запишем.
- А… можно спросить? – промямлил Кораблинский и уселся на стул, как показалось Серёгину, для того, чтобы не упасть.
- Валяйте, – согласился Недобежкин, накарябав с обратной стороны фоторобота такие слова: «Артерран? Взяточник Кораблинского. Звериный гипнотизёр?».
- Что с моей семьёй? – выдавил Кораблинский, подозревая, что его странные враги могли обрушить свои «громы и молнии» на беззащитные головы его жены и маленькой дочери.
- Вы можете вернуться домой, – разрешил ему Недобежкин. – Думаю, что сейчас и вы, и ваша семья в безопасности. Ваша жена проживает у её родителей.
Кораблинский испустил вздох облегчения и опустил голову на руки, словно бы смертельно устал тащить непосильную ношу.
- Вы свободны, – пробормотал Недобежкин. – Мы больше не можем задерживать вас.
Милицейский начальник позвонил Ростиславу Кругликову – отцу Эвелины Кораблинской – и битый час уговаривал его приехать в РОВД за Кораблинским. Кругликов никак не желал поверить в то, что Кораблинский жив и изыскивал сотни тысяч причин не приезжать и десятки миллионов доказательств того, что тот, кого они «выдают за Эдуарда» – вовсе не Эдуард, а «опять какой-то бомжара подколодный».
- Нет, теперь вы мне глаза не замылите! – отрезал Кругликов. – Если Элька в стрессе – она и в чёрта сдуру поверит! Но я человек трезвый! До свидания!
Кругликов хотел было треснуть трубку на рычаг, но Недобежкин пустил в ход «тяжёлую артиллерию»:
- Сейчас, я приглашу к телефону Эдуарда Всеволодовича, и вы сами поговорите с ним.
Кругликов замолк. Минуту он чем-то потрескивал в трубке – было похоже на то, что он сосёт там на другом конце провода, чупа-чупс. А потом – он взял себя в руки, опять натянул маску непробиваемого носорога и выплюнул с явным презрением к правоохранительным органам:
- Ну-ну, зовите, поговорю… Так поговорю, что у вас у всех там уши отвалятся!
Недобежкин позвал к телефону Кораблинского и оставил его наедине с его грозным тестем. Сам же милицейский начальник вернулся к работе. А именно – заставил Ежонкова «пушить» Белкина. Белкин хотел, было, устраниться: боялся гипноза до чёртиков. Но Недобежкин пригрозил ему увольнением по статье за профнепригодность.
- А если брехать будешь Ежонкову – так вообще, по делу пропущу – о преступном сговоре! – громыхнул милицейский начальник и уничтожил проштрафившегося Белкина пламенным взором.
Белкин срезу же налился гипсовой бледностью и согласился на всё, а Ежонков авторитетно возразил Недобежкину:
- Брехать под гипнозом невозможно. Я считываю его память не зависимо от того, хочет он этого, или нет. Сознание полностью отключено. Он не контролирует своих действий, и не помнит, что он делал.
- Ладно, короче, Склифосовский! – отрубил Смирнянский. – Всю эту заумность все давно знают. Давай, работай!
- Тебя никто не спрашивает! – огрызнулся Ежонков и принялся за слабые, испуганные мозги «привратника» Белкина.
Белкин был удивительно подвержен гипнозу. Его сознание не оказало никакого сопротивления Ежонкову, и тот спокойненько выжал из размякшей памяти Белкина «показания» обо всех его школьных хулиганствах и похождениях в школе милиции. Белкин с превеликим упоением повествовал о том, как он в девятом классе прожёг сигаретой занавеску в кабинете завуча, как в десятом – притащил электрогитару на концерт к Восьмому марта и сыграл некую страшную мелодию из репертуара группы «Раммштайн»…
Но когда Ежонков потребовал от Белкина ответа за последние события в изоляторе – того будто бы запёрло по полной программе. Он не мычал, не рычал, не блеял, не кукарекал, не квакал и не крякал. Белкин просто молчал, тупо уставившись в высокий потолок, под которым висели длинные, скучные лампы дневного света, засиженные мухами, заросшие паутиной. Одна муха слетела с лампы и приземлилась Белкину на нос.
Ежонков, как мог, пытался исправить сложившуюся ситуацию и переломить ход событий в свою пользу. Гипнотизёр схватил со стола нарисованный нечёткими зубастыми линиями «призрачный» фоторобот Кораблинского и поднёс его к невидящим, опустевшим глазам Белкина.
- Этот человек приходил в изолятор? – вопросил Ежонков громко и с визгливыми нотками начинающегося психоза.
Белкин продолжал свою игру в глухую молчанку. Он не шевелился – не шевелил даже глазами – и не произносил ни звука. Даже не заблеял, не застонал, ничего!
- Похоже, что он у тебя в танке, – заметил Смирнянский. – Прекращай цирк, Акопян, видишь: глушняк?
- Быки! – обиделся Ежонков. – Проснись, Белкин!
Разбудив Белкина, гипнотизёр Ежонков по десятому кругу направился в буфет – за новой порцией лишних калорий, хотя ещё не доел предыдущую.
Недобежкин решил что всё, на сегодня хватит работать. Надо отправить Гопникова в морг и идти подобру-поздорову домой отдыхать и отпустить всю «звёздную команду, пока окончательно не рехнулись со всеми этими мистическими тайнами. Но тут «прилетел на метле» гражданин Кругликов. Недобежкин ожидал, что с ним придётся воевать в стиле Второй мировой, но ошибся: Кругликов, наверное, после разговора с Кораблинским, был присмиревшим и тихим. Он всего лишь забрал с собой Кораблинского и тихо уехал, сказав Недобежкину и Серёгину лишь два слова: «Здравствуйте» и «До свидания».
- Всё равно нужно охранять Синицына! – это Смирнянский никак не хотел успокаиваться со своей «ловлей на живца» и пихал Недобежкину в нос эту дурацкую «мышиную охоту» с таким пафосом, словно бы говорил о спасении Земли от астероида Апофис.
- Ну и охраняй! – огрызнулся Недобежкин, мол, флаг тебе в руки, если у тебя инициатива прёт изо всех дыр! – Давай, лови на живца своих призраков, только не забывай, что сам блеешь, что та курица!
- Курица не блеет, она кудахчет! – отпарировал Смирнянский с невозмутимостью паровоза. – Ежонков, собирайся, едем. И приготовь что-нибудь более изысканное, чем пельмени!
====== Глава 109. Федор Поликарпович Мезенцев и Генрих Артерран. ======
Белкина Недобежкин тоже отпустил домой. Пускай и он отдохнёт, а то совсем вымотал беднягу этот гипноз. Да и стресс тоже постарался – одна смерть Гопникова чего стоила. Ну, с Гопниковым теперь работают специалисты. Они-то выяснят, от чего именно он умер – тут можно быть полностью спокойным и ни о чём не переживать. Белкин, как и Серёгин, и Сидоров, жил недалеко от работы – в пятиэтажном доме по улице Владычанского. У него была двухкомнатная квартирка – небольшая, хрущёвочная, но всё-таки, своя. И семья – тоже небольшая: жена и сын. Правда, последний месяц Белкин коротал в холостяцком одиночестве: жена и сын уехали в деревню, к тёще Белкина. Сам Белкин этим летом никуда не поедет: свой отпуск в этом году он уже отгулял в феврале. Белкин, придя домой, подумал о том, что не будет пока мыть посуду, а лучше поспит: усталость мучает, а посуда – раз вчера не убежала, значит, и сегодня ей никто не приделает ноги. Разувшись, Белкин прошёл из прихожей на кухню, наспех перекусил бутербродом и откочевал в комнату к дивану. На диване спать удобнее всего: и мягко, и раздеваться не надо, и стелить постель – тоже не надо. Спасибо тому, кто изобрёл диван. Едва Белкин сбросил с ног тапки и собрался лечь, как телефон на своей тумбочке разразился мерзким звоном, который прошибает мозг и не даёт спокойно отдыхать.