- Эй, простите, – обратился Мезенцев к этому самому ближайшему охраннику, но в ответ получил то же самое презрительное молчание.
Человека в халате нигде не было видно, наверное, он вышел куда-то ещё. Обезьяны в клетках визжали и своим визгом создавали в неприветливом, холодном помещении маленькие шумные джунгли. Честное слово, эти животные, которых наука считает без пяти минут людьми, как-то даже успокоили Мезенцеву нервы. Раз они живы, раз они тут живут – Фёдор Поликарпович подумал, что и он тоже будет жить. Да, ничего страшного не случилось, он, наверное, в милиции…
Внезапно приматы разом заглохли и медленно, медленно, будто бы чувствуя смертельную опасность, отползли вглубь своих клеток. Мезенцев в страхе вздрогнул и насторожился: что-то не так? А вот охранники – все четверо… нет, шестеро, там, возле большой пустой клетки, есть ещё двое – остались абсолютно неподвижными. Атланты и кариатиды какие-то, честное слово!
Из темноты дверного проёма показался человек в халате. Он широко шагал своими длинным ногами, обутыми в блестящие крокодиловые туфли. И… он держал курс прямо к тому углу, где скорчился Мезенцев! Охранники даже не пошевелились, когда он схватил Мезенцева за шиворот, водворил на ноги и толкнул к столу.
- Я… не хочу… – пискнул Мезенцев – Я… не буду. Вы нарушаете права человека!
Нет, кажется, они тут не знают про права человека. Тип в халате подпихнул Мезенцева к столу, а два охранника – взяли его за ноги, за руки и уложили на этот стол. Никакой подушки на столе не водилось, поэтому «буйная голова» Мезенцева оказалась внизу. Фёдора Поликарповича обуял дикий страх, он дёрнулся в попытке слезть со стола, но на его щиколотках и запястьях застегнулись кожаные ремни.
- Что вы со мной делаете?? – возопил Мезенцев, отчаянно дёргаясь, надеясь порвать эти проклятые ремни и вырваться из их плена.
Ремни оказались такими крепкими, как сталь, Фёдор Поликарпович не мог нормально шевелиться. Плюс к этому в глаза ему бил яркий свет бестеневой лампы. А потом сквозь этот слепящий свет он увидел, как субъект в очках и халате склоняет над ним свою голову, как протягивает он руку, держащую блестящий шприц с некой зеленоватой жидкостью внутри. Человек в халате не удосужился даже закатать Мезенцеву рукав и ничем не продезинфицировал кожу. Он просто всадил свой шприц ему в плечо так, словно бы всаживал кинжал – прямо через рубашку – вколол жидкость и так же резко вытащил иглу. Укол был безболезненным. Мезенцев абсолютно ничего не почувствовал, хотя игла представляла собой десятисантиметровое «холодное оружие» – целая пика, а не игла. Мезенцев подумал, что он сейчас умрёт, однако продолжал жить. Кроме того, у него ничего не болело, он не чувствовал себя отравленным… Всё нормально, всё в порядке, всё отлично… Если не считать того, что охранники отцепили его от ремней и от стола и на руках отволокли как раз в ту большую пустую клетку, что пристроилась в дальнем углу. Мезенцева разместили на подстилке из сена так, если бы он был, например, собакой, или той же обезьяной, или овцой, или коровой, но никак не человеком. Чёрт, это же надо было так влипнуть! Ну, арестовали, ну, посадили… Но не до такой же ж степени! Пускай, судят по-человечески, везут в нормальную тюрьму… Но зачем же человека превращать в подопытного кролика??? Это же, в конце концов, негуманно!
Фёдор Поликарпович Мезенцев остался страдать в клетке, а человек в халате небыстро удалился из лаборатории в коридор.
Задумывался ли Генрих Артерран о том, гуманны ли его эксперименты? Нет, его никогда не посещали мысли об этом хвалёном гуманизме, за который сейчас так ратуют американцы. Генрих Артерран был американцем лишь по паспорту, ему явно не хватало человеколюбия, он больше заботился о точности исследований и безукоризненности результатов, чем о судьбе тех, кто оказывался в роли подопытных. На тех, кто запретил опыты на людях, Генрих Артерран смотрел свысока. Ведь у них слишком много промахов, у этих гуманистов, которые, исследуя человеческий геном, используют для опытов крыс, мартышек и сусликов. Да, их ДНК близка к человеческой, но не оригинальна. Поэтому большинство препаратов, которые изобретают гуманисты, годятся лишь для сусликов, но никак не для человека…
====== Глава 110. Генрих Артерран без Мезенцева и без купюр. 1. Генрих Артерран в монастыре Туерин. ======
Леденистый ветер больно сёк лицо колючими, смёрзшимися кристалликами снега, завывал в ушах, грозил в любую минуту сорвать с ненадёжного, скользкого выступа и швырнуть в бездонную, подёрнутую дымкой пропасть. От поискового отряда в двадцать пять человек осталось всего четверо, да и те были голодные, замёрзшие, уставшие. Они дышали на замерзающие в истрёпанных перчатках руки, тяжело переводили дыхание и карабкались, карабкались вверх по отвесному, покрытому острыми комьями льда и слежавшегося снега склону, тащили за собой тяжёлые рюкзаки, палатки и оружие. Руки скользили и срывались, царапались до крови о снег и лёд, но люди – четверо выживших из двадцати пяти – всё равно упрямо двигались вверх, вверх, туда, где, они считали, их ждёт отдых и спасение.
По небу неслись серо-чёрные тучи, которые в обязательном порядке предвещали снежную бурю. Если эти четверо смелых не успеют добраться до вершины, или не найдут хотя бы выступ, где можно укрыться и переждать бурю – они обязательно погибнут, опрокинутые вниз, или накрытые лавиной, или замёрзнут под массами снега, который заметёт их в считанные минуты. Хотя какая разница – погибнут ли они сейчас или позже найдут свою смерть? Им всё равно не суждено вернуться домой в принципе. Рация разбилась три дня назад, вчера закончились патроны и продукты, а воды осталось – капелька на донышке фляжки, и то не у каждого…
Экспедиция срывалась. Нет, наверное, уже сорвалась. Сорвалась уже давно – шесть дней назад, когда в неуклюжей потасовке с одним из местных племён был убит командир, а вместе с ним сложили буйные головы ещё восемь человек. Остальные готовы были разбежаться в разные стороны, как зайцы и потерялись бы, если бы вдруг командование неожиданно не взял на себя учёный, которого взяли с собой лишь в качестве переводчика с «местного варняканья» на «нормальный язык». Переводчик заслужил уважение и жизнь исключительно своим интеллектом. Звали его так: барон Генрих Фердинанд фон Артерран Девятнадцатый. Он был потомком древнего рода австрийских баронов, всё детство и юность провёл за книгами, к двадцати четырём годам получил два высших образования: биолога и языковеда. Сидеть бы ему где-нибудь на кафедре, или заниматься научными изысканиями, но – нет. Закончив с образованием, барон Генрих Артерран решил сделаться авантюристом. Нет, он не состоял в нацистской партии, и тем более, не был членом СС. Фашисты, по его мнению, были тупы и ограниченны – кто ещё может с яростью рваться в бой за мыльные пузыри? Расовая теория Гитлера – это полная собачья чушь в глазах образованного человека. Генрих Артерран никогда не пойдёт на идиотскую войну – он изыщет способ подзаработать на ней, не воюя…
По задумке Верховного командования они должны были переть несокрушимой стеной, сметая всех, кто встретится на пути, стирать племена, разрушать и грабить все монастыри, которые только попадутся на глаза. Кто-то когда-то обмолвился, что в монастырях хранятся несметные богатства, артефакты, дающие сверхчеловеческую силу. А главное – да, он где-то тут, среди нескончаемых и смертельно опасных Тибетских гор – «поганые узкоглазые», как принято было называть местных жителей, прячут меч Тимуджина. Именно за этим мечом охотился Гитлер, и условие стояло такое: либо меч, либо живыми не возвращайтесь…