На следующий день Мурзик прислал Смирнянскому по электронной почте длинное письмо. Смирнянский довольно сказал сам себе: «Хы-хы», потёр ручки, поудобнее устроился на табурете и погрузился в чтение. В начале письма Мурзик на два с половиной абзаца растянул душещипательные жалобы на то, что «после всего этого» его «попрут с работы, отутюжат дубиной все почки и печень, натащат «бетонные сапоги» и отправят на ПМЖ в речку Кальмиус». Смирнянского абсолютно не интересовала дальнейшая судьба Мурзика – если он такой растяпа, что даст себя застукать – то речка Кальмиус для него наилучшее ПМЖ. Поэтому Смирнянский сие сверхэмоциональное вступление благополучно пропустил. А вот про Никанора Семёнова Мурзик написал следующее:
Никанор Семёнов, действительно, служил в Интерполе, но официально был на пенсии с самого далёкого тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Но несмотря ни на отставку, ни на фантастически почтенный возраст он продолжал работать – только теперь в секретном отделе – вплоть до самого девяносто пятого. А в девяносто восьмом году Никанор Семёнов отошёл в мир иной, то бишь, умер. Читая «откровения» Мурзика, Смирнянский до такой степени изумился, что случайно, не заметив даже как, поглотил львиную долю продовольственного запаса, который хранился у него в доме. Да, Смирнянский знал, что Никанор Семёнов служит в СБУ – он сам с ним вместе служил. Но то, что этот хитрющий старикан подвизается ещё и в Интерполе – повергло Смирнянского в шок средней тяжести. Хотя, быть двойным агентом медленно, но верно входит в моду – Смирнянского самого когда-то звали прихалтурить на Интерпол, однако он поджал хвост и отказался…
Смирнянский продолжил читать письмо. Дальше вообще, пошла некая фантастическая сага. Если верить Мурзику, Никанор Семёнов умер, однако лишь на бумаге. А Интерпол знал о существовании проекта «Густые облака» и обо всех его результатах едва ли не с самых сороковых годов – когда закончилась война, кто-то слил в Америку секрет «Наташеньки». Но и это ещё ничего – утечка информации это нормально, когда кто-то изо всех сил пытается сохранить секрет. Поглотить запас продовольствия Смирнянского заставила вот какая строчка из письма Мурзика: «Никанор Семёнов в «кроликах» мучился ещё у настоящего Генриха Артеррана в сороковых. За это его и держат в Интерполе до сих пор». Смирнянский едва не подавился котлетой. Если Мурзик прав – то Никанор Семенов, так, или иначе, скушал какой-нибудь дьявольский препарат, ведь Генрих Артерран всех своих «кроликов» ими пичкал. И теперь – они там, в своём Интерполе, держат его, болезненно нестареющего, на секретной работе, которая не отмечена ни в одном документе. Стоп, что-то Смирнянский ударился в какой-то декаданс, а между тем, в обязанности Никанора Семёнова как раз и входило найти и обезвредить все образцы до того, как те попали бы в чёрные щупальца мафии, или гнилые лапы террористов. Значит, Никанор Семёнов – действительно, агент Интерпола, а Недобежкин его в обезьяннике держит вместе с отморозками, отбросами и мандригалами… Сказать ему об этом, что ли?..
Смирнянский никогда не хранил никаких данных в памяти ноутбука. Уши и глаза есть у стен, у мебели, у воздуха – ноутбук обязательно взломают и утащат всё, что на нём найдут. Поэтому Смирнянский быстро распечатал письмецо Мурзика на бумагу, а память ноутбука просто очистил. Он не стал убирать после себя объедки – это очень долго, а Смирнянский ужасно спешит. Одевшись по-быстрому, он покинул свой дом и рванул в райотдел к Недобежкину.
Воскресенье, а Недобежкин был на работе – он сидел у себя за столом и проваливался в сонную яму. Вчера они «пушили порченых» до двух ночи, домой Недобежкин приплёлся в три часа, а спать залёг лишь в четвёртом часу. Смирнянский позвонил ему и попросил впустить свою персону через пожарный выход, и получил следующий ответ:
- Грру-у-бу-бу!
- Васёк, ты что, ма́кнул? – Смирнянский крайне удивился, услыхав сие бормотание от непьющего Недобежкина.
- Хто это? – ответил Недобежкин вопросом на вопрос.
- Дед Пихто и Конь в Пальто! – беззлобно фыркнул Смирнянский, ковыряя от нечего делать серую замазку на стене, у которой стоял. – Это я, Смирнянский! Или не узнал?
- Блин! – Недобежкин выбрался из сонной ямы и вытряхнул из ушей всю виртуальную вату.
Вспомнив о том, что он работает на работе, а не прозябает дома, милицейский начальник собрал в пучок взлохмаченные мысли и отдал распоряжение Смирнянскому:
- Подожди, Игорёша, сейчас спущусь!
Когда Недобежкин «отдраил люк» и впустил Смирнянского в мглистый коридор – тот вперил в него насмешливый взор и осведомился:
- Что отмечали, и почему не пригласили меня?
- Забью в обезьянник! – пробурчал Недобежкин и развернулся спиной к Смирнянскому. – Если считаешь себя Задорновым – ты ошибся. Пошли, покажешь, что нарыл!
- Скоро мне придётся взимать с тебя плату за информацию, – хохотнул Смирнянский, следуя по бетонным ступенькам вслед за широкой спиной Недобежкина. – А что, неплохой бизнес сколочу: информация нынче дорого стоит!
- Не только в обезьянник, а ещё и в слоник! – не оборачиваясь, рыкнул Недобежкин.
- Ну, вот, а я ему помогаю… – обиделся Смирнянский. – Баобаб!
Письмо от Мурзика занимало целых три печатных листа двенадцатым шрифтом. Увидав эти листы, Недобежкин похлопал заспанными глазами и возмутился:
- Ну, и что ты мне тут выгрузил петицию? Ты, давай, коротко и ясно: что, кто и как!
- А коротко не получится! – отказался Смирнянский и водрузил свои кости в кресло Недобежкина. – Мурзик мне целый роман подкинул. Сам читал и балдел. Короче, Никанор наш тоже образцов накушался, и к тому же – кроме СБУ ещё подхалтуривает на Интерпол. А ты, Васёк, его в обезьянник забил… в слоник не забивал ещё? А то ты это любишь – чуть что, сразу в слоник!
- Слезь! – Недобежкин схватил кресло за спинку и стряхнул с него Смирнянского. – А то, точно, до слоника доиграешься! Ты ещё скажи, что это Никанор всех уделывает «звериной порчей»! – пробормотал милицейский начальник, усевшись на нагретое Смирнянским место. — Кавардак какой-то получается, чесслово!
Вообще, прагматичный начальник Калининского РОВД не особо-то и верил в существование этих «волшебных образцов». Даже после того, как он столкнулся со «звериной порчей» и таинственными исчезновениями из изолятора – упрямый Недобежкин продолжал считать все сделанные на базе «Наташенька» открытия выдумкой и дутой уткой советских и немецких авантюристов, а точнее – аферистов.
- Для кого – кавардак, а для кого – всё оки-доки! – буркнул Смирнянский и кротко занял свободный стул для посетителей. – Ты петицию-то прочти!
- Прочту, не переживай! – пробормотал Недобежкин и в свою очередь, протянул Смирнянскому другую петицию. – Зацени-ка!
- Чего это? – не понял Смирнянский, взяв у Недобежкина две картонные папки.
- Дактилоскопия, – вздохнул Недобежкин и поскрёб макушку левой пятернёй. – Полный кавардак, чесслово…
- Ты это уже говорил, – подметил Смирнянский и раскрыл первую папку.
В папке оказались какие-то экспертные заключения, заверенные подписями, скреплённые печатями и фотографии отпечатков пальцев. Под одними отпечатками стояла подпись: «Никанор Семёнов», под вторыми: «Генрих Артерран», под третьими: «Николай Светленко», а под последними четвёртыми: «Сергей Зайцев».
- Васёк, – сказал Смирнянский, дойдя до отпечатков Зайцева. – Ты хочешь сказать, что во всей этой каше замешан Зайцев?
- Нет! – обречённо прохныкал Недобежкин и дёрнул себя за правый ус. – Ты почитай, почитай! В том-то и дело, что пальчиков Зайцева нет нигде вообще!
- А Светленко? – осведомился Смирнянский, и Недобежкин заметил в его тоне сарказм.
- Ты тут не язви, а то вышибу! – пригрозил милицейский начальник, сдвинув брови. – Из этой банды осталось только два субчика, которые могут представлять опасность: Светленко и Зайцев. По логике вещей – либо они вдвоём, либо кто-то из них устроили похищение тела Артеррана из морга…
- Так, стоп, стоп, стоп! – Смирнянский отложил папку в сторону и выставил вперёд раскрытые ладони, словно бы останавливал что-либо. – Если они разыграли весь этот спектакль – то на кой чёрт им оставлять свои отпечатки? Они хотели, чтобы ты, Васёк, уверовал в то, что этот Генрих – некий бес, или мессия. То есть, собрались убедить тебя, что он сам собой воскрес. На кой чёрт Зайцеву оставлять свои отпечатки? Чтобы «кино» провалилось? Это же специально так сделано, врубон?