— Как, доктор, — воскликнул раненый, — вы меня оставите в таком состоянии? Это будет ужасно, не говоря уж о том, что вы найдете не много пациентов, которые заплатят вам столько, сколько я.
— Сударь!
— О да, знаю, вы все делаете вид, что бескорыстны, а потом, когда наступает, как принято говорить, четверть часа Рабле, вы выставляете счет.
— Возможно, сударь, в этом можно упрекнуть некоторых моих коллег, но я вам докажу, что алчность, в чем вы упрекаете врачей, не входит в число главных моих недостатков, и мои визиты к вам продлятся не дольше, чем это необходимо.
— Ну вот вы и сердитесь, доктор!
— Нет, я отвечаю на ваши слова.
— Не надо обращать внимание на то, что я говорю. Знаете, мы, дворяне, позволяем иногда себе вольности в речи, извините же меня.
Я поклонился, а он протянул мне руку.
— Я уже пощупал у вас пульс, — сказал я ему, — он довольно хороший, насколько это возможно.
— Ну вот, вы злитесь на меня за то, что я дурно говорил о господине Оливье; он ваш друг, я не прав, но просто я сердит на него, и вовсе не из-за удара шпагой, который он нанес мне.
— И который вы сами искали, — ответил я, — а он вам в этом не отказал, согласитесь.
— Да, я его оскорбил, потому что хотел драться с ним, а когда хотят драться с человеком, его надо оскорбить. Извините, доктор, сделайте одолжение, позвоните, пожалуйста.
Я потянул шнурок звонка; вошел один из лакеев.
— Приходили от господина де Макарти справиться о моем здоровье?
— Нет, господин барон, — ответил лакей.
— Это странно, — прошептал больной, явно раздосадованный отсутствием внимания к нему.
Наступило молчание; я потянулся за тростью.
— Так вы знаете, что мне сделал ваш друг Оливье?
— Нет. Я слышал о нескольких словах, сказанных по вашему поводу в клубе, не это ли?
— Он мне сделал… скорее, он хотел помешать моему великолепному браку с восемнадцатилетней девушкой, прекрасной, как богиня, и к тому же с рентой в пятьдесят тысяч ливров, вот и все.
— Но каким образом он мог помешать этому браку?
— Своей клеветой, доктор, сказав, что он не знает никого под моим именем в Гваделупе, тогда как мой отец, граф де Фаверн, владеет там участком земли в два льё, у него великолепное поместье с тремя сотнями негров. Но я написал господину де Мальпа, губернатору, и через два месяца эти документы будут здесь. Вот тогда увидим, кто лгал.
— Возможно, Оливье ошибся, сударь, но не солгал наверняка.
— А пока, видите ли, по этой причине тот, кто должен был стать моим тестем, даже не прислал кого-нибудь, чтобы справиться о состоянии моего здоровья.
— Возможно, он не знает, что вы дрались на дуэли?
— Он знает, я сказал ему об этом вчера.
— Вы ему это сказали?
— Конечно. Когда он мне сообщил о сплетнях, распространяемых господином Оливье, я ему сказал: «Ах, так! Ну что ж, сегодня же вечером я найду способ поссориться с этим франтом Оливье, и тогда увидят, боюсь ли я».
Я начал понимать эту мимолетную смелость моего больного. То было помещение денег под сто процентов: дуэль могла ему принести хорошенькую жену и ренту в пятьдесят тысяч ливров, и он дрался.
Я встал.
— Когда я увижу вас, доктор?
— Завтра я зайду снять повязку.
— Надеюсь, если при вас будут говорить о дуэли, вы скажете, что я вел себя достойно.
— Я скажу то, что видел, сударь.
— Этот презренный Оливье, — прошептал раненый, — я отдал бы сто тысяч франков, чтобы сразу убить его.
— Если вы так богаты, чтобы заплатить сто тысяч франков за смерть человека, — сказал я, — вам следует меньше сожалеть о несостоявшемся браке, который добавил бы лишь пятьдесят тысяч ливров ренты к вашему состоянию.
— Да, но этот брак меня поставил бы… этот брак мне позволил бы прекратить рискованные спекуляции; молодой человек, притом родившийся с аристократическими вкусами, никогда не бывает достаточно богат. А потом, я играю на бирже; правда, мне везет, в прошлом месяце я выиграл более тридцати тысяч франков.
— С чем вас и поздравляю, сударь. До завтра.
— Подождите-ка… мне кажется, позвонили!
— Да.
— Сюда идут.
— Да.
Вошел слуга.
Впервые я увидел, как глаза барона неподвижно остановились на человеке.
— Ну и?.. — спросил он, не дав времени произнести ни слова слуге.
— Господин барон, — сказал слуга, — господин граф де Макарти справляется о вашем здоровье.
— Лично?
— Нет, он прислал своего камердинера.