– Величайшее женское счастье и самое страшное горе уже ждут тебя после свадьбы, – возвестила печально гадалка, и углы накрашенных губ дернулись к подбородку.
– Какое горе? – Анюта изображала твердость.
– Зачем каркать? Сама догадаешься. Больше я ничего не скажу.
Девушка резко встала, положила на стол купюру:
– Извините, по-моему, вам не хватает конкретики, – и покинула заведение.
Этой ночью реальные сны затягивали обрученную. Невесомое тело плыло, словно воздушный шар, в струях прохладного воздуха. Наблюдало массу событий, сменяющихся, повторяющихся, углубляющих смысл и трагичность торопливого происходящего. И везде Нюта видела БУДУЩЕЕ. И даже во сне понимала: это ПРАВДА, так и получится.
Сначала они с Вадимом стояли в маленькой комнате перед столом регистратора. Без торжества, без оркестра, за который вроде заплачено. Регистратор их поздравляла и просила вот здесь расписаться. Сознание сверху рассматривало картинку на общем плане. Сознание в невесте сердилось: Вадим надел желтые помочи поверх ярко-красной рубашки. Это выглядело отвратительно. А сама! В сиреневом платье, в ношеных зимних ботинках, без прически, без макияжа… Дурацкие посиделки у жениха на квартире, в компании опьяневших, не в меру болтливых пап-мам…
Семейная жизнь на съемной, где попытки создать уют и гармонию двуединства разбивались о пьяные выходки приходившего в хлам супруга. Вадим отталкивал Анечку, если очень сопротивлялась, наотмашь бил по лицу, ломал обе хлюпкие дверцы заколоченного балкона и, довольный собой, доказывал, что трезвый, «как брюллюант». «Брюллюант», в его понимании, на руках ходил по перилам, задрав кверху тонкие ноги со спущенными штанинами. Балансируя между: «Оп ля! Вытри нос, пошли на диванчик», и моргом со свернутой шеей. Молодая жена замирала, боль пронзала грудную клетку. Но в объятьях на диванчике, в глупусеньком балдеже, Аня верила в преображение, обусловленное любовью. И опять они договаривались, что «больше не повторится», и что он «чертов балкон заколотит». Так и делал. А через полмесяца…
Беременность наступила естественно, как весна. И Аня весну и лето шаталась от токсикоза, выныривала в реальность девичьей маленькой комнатки, содрогалась от позывов рвоты, и опять погружалась в будущее. Вадим продолжал изгаляться. Обещал: «Как только родишь, я буду другим, от счастья».
И день наступил. Анюте довелось во сне испытать боль раздвинувшихся костей и прохождение младенца. И счастье, великое счастье, когда беленькая головка прильнула к набухшей груди, когда нежные губки дочери затянули тугой сосок, и тонкие теплые струйки ударили в детское нёбушко… Малютка насытилась, томно закрыла глаза-акварели и с блаженной улыбкой уснула…
Вадим продержался месяц. А потом… Анюта металась, чтоб очнуться, чтобы не видеть! Но какая-то сила без жалости возвращала ее, терзала, точно кошку тыкала носом. Повторяла – опять, опять! Он понес дитя на балкон! Он хотел показать наглядно твердость рук и ясность мышления! И он уронил ее, в пропасть! И хрупкое детское тельце падало, падало, падало! А за дочерью ринулась мать, и боль удара о землю сливалась с последним «А-а-а!!!»
Аня вынырнула из кошмара. Казалось, воздух звенит, но надрывный дочернин крик не разбудил родителей, спокойно спящих за стенкой. Леденящий, животный страх парализовал движения, лишь сердечко стучит о ребра, готовое расколоться. Анюта ревела в голос, а сердце не успокаивалось, и ужас не отступал.
Наконец, сумела подняться, босиком прошаркала в кухню, налила в стакан корвалол, разбавила, запила. Подумала, повторила. Дрожащие руки помнили теплое тельце дочери, набухшая грудь, казалось, наполнена молоком, которое никому, никому уже не понадобится! Анюта опять завыла, надрывно, как по покойнику. Сама понимала – истерика, глупейшая, без причин. Но организму требовалось сбросить нервное напряжение, и он разразился слезами, горючими и обильными.
В спальне зашевелились, пробудился, затопал отец. Сам по себе поднялся, потому что очень приспичило. Увидал промоклую дочь:
– Нервничаешь? Ну правильно. В первый раз, оно вроде как страшно.
«Ну правильно, я все знала». Аня умылась в ванной, недовольно взглянула в зеркало на постаревшую женщину с тяжелыми скорбными складками от носа к поблекшим губам. «Она мне сказала правду, а я ее осуждала».