Ту же версию дела он переслал и Кире Барстоу — на личную почту — сопроводив письмом с благодарностью за помощь.
Ответа он не получил ни от одной из женщин — да и не ждал.
Вальдес предложил Гурни воспользоваться домиком на неопределённый срок.
— Оставайтесь столько, сколько захотите — неделю, месяц, год. Считайте его своим домом. А мне надо вернуться к Эмме. Я разочарован в себе. Убивать оказалось слишком легко. Слишком легко оказалось снова стать тем, кем я когда-то был.
— Вы сделали то, что было необходимо. Вы спасли нас обоих.
— Меня тревожит не то, что я сделал. А то, что я почувствовал. Меня взволновала сама месть. Эмма говорит: возбуждаться при виде крови врага — это болезнь.
Слова Вальдеса заставили Гурни разобрать собственные ощущения по поводу того, как всё вышло, — ощущения странно смешанные. С одной стороны, он дошёл до полного понимания дела. Ему удалось сложить все части. Тайна разгадана. Как он делал уже сотни раз в карьере — он разгадал её.
Но оставался ещё один вопрос.
Почему он доверил окончательное решение Вальдесу?
Если его целью была безупречная история — почему он её не обнародовал, не поделился ей со всеми компетентными органами и прессой? Почему он тайком принёс её единственному человеку, который мог быть заинтересован в прямой дороге к тому, кто стоял за всем?
Иногда конфронтация помогает сложить недостающие фрагменты головоломки, но не в этот раз. Он уже всё собрал, ещё до того как изложил картину Вальдесу — умышленно, потому что Вальдес был путём к «Гадюке». При таких вводных у конфронтации мог остаться лишь один мотив.
Жажда смертельной схватки.
Не обманул ли он сам себя? Не внушил ли, будто он — наследник Шерлока Холмса, применяющий логику к хаосу преступных страстей, разум, ищущий истину, — когда на самом деле его занимала не истина, а победа? Похоже, победа любой ценой. Ценой чужих жизней. Ценой собственного брака. Было ли хоть что-то, чем он не пожертвовал бы ради победы?
Возможно, он был не тем Холмсом — аналитиком, а тем Холмсом, что сошёлся насмерть с Мориарти у Рейхенбахского водопада.
Однажды утром, когда Гурни завтракал, Кайл позвонил и сообщил, что расстался с Ким Корасон, наконец разглядев под всей этой манящей энергией холодное, коварное сердце. Её реплика в интервью RAM о склонности Гурни к убийству окончательно высветила её амбиции.
— Она изо всех сил шпарит книгу о деле Слейда, набитую намёками и домыслами, — сказал Кайл, — и размахивает той ужасной историей на День благодарения перед потенциальными издателями. Ей наплевать, как это отзовётся для вас, Мадлен или кого бы то ни было. Её забота одна — её жалкая карьера.
Гурни каждый вечер звонил в больницу, чтобы узнать о Хардвике, но ответ был неизменным.
Несколько раз ему хотелось поехать в Диллвид и сказать Эсти, как он сожалеет, но всякий раз он отказывался — подозревая, что его мотив эгоистичен: не разделить её страх и печаль, а только ослабить её враждебность к нему.
Симптомы после сотрясения то пропадали, то возвращались без видимой причины. Он легко мог перетаскивать тяжёлые охапки дров к камину — и вдруг, стоя над сковородой с яичницей, его накрывали головокружение или резкая боль.
Дважды ему снился Дэнни — один и тот же сон, неизменно оставлявший его в слезах.
По дороге на детскую площадку, в солнечный день.
Дэнни идёт впереди.
Следит за голубем, шагающим по тротуару.
Он сам присутствует лишь наполовину.
Варится в мыслях о повороте дела, которым занят.
Залипает на блестящей идее, возможном решении.
Голубь сходит с тротуара — на дорогу.
Дэнни тянется за голубем.
Тошнотворный, гулкий удар.
Тело Дэнни взлетает, бьётся о асфальт, катится.
Катится.
Красный BMW уносится прочь.
Визг за углом.
И — исчез.
Порой на него накатывало сокрушительное чувство, будто его жизнь рассыпалась, ориентиры стёрлись, всё, что казалось незыблемым, — испарилось. Однажды утром он стоял у окна столовой, глядя, как на ледяной поверхности, хаотично вздрагивая, покачивается сморщенный лист. Сначала он принял его за маленькое, искалеченное существо — такое же, как он сам.
Несколько раз он собирался зайти во Францисканское святилище — вернуть себе смысл жизни добровольным трудом, — но так и не решился. И дело было не только в идее выгуливать собак. Стоило ему об этом задуматься — тут же находилась причина этого не делать.