А там бы, как король, ел, пил на злате,
И в роскоши купался и кутил…
Сегодня клёва нет. Пожалуй, хватит.
И удочку оставив, Константин
Устроился в плетённом чёрном кресле,
Который возле столика стоял.
– Вот так, браток, наверно было б, если…
Да сказок не любитель просто я.
Гордей не унимался:
– Ну, допустим,
Сорили бы деньгами месяц, год,
Сменили бы на виллу захолустье,
И ложками икру кидали в рот.
А что потом? Всё есть, и даже больше!
У вас уже нужды работать нет.
А чем себя занять?
– Вопрос хороший.
И раз такой случился тет-а-тет,
Ответь и ты на мой вопрос. Представим,
Ты всё своё богатство потерял.
И вновь, как раньше, беден и бесславен,
Как колос посредине пустыря.
Что у тебя останется? – Курава
Внимательно Гордея изучал.
А тот стоял в раздумьях – худощавый,
Печальный, как потухшая свеча.
– Да ничего! – Гордей сказал со вздохом.
Курава с кресла встал и, подойдя
Вплотную к визави, отметил:
– Плохо!
И он, за спину руки заведя,
Стал медленно расхаживать.
– Не верно!
Останется единственное – жизнь!
А если и её не ценишь – скверно.
Пиши – пропало, умирать ложись.
– А жизнь без денег – разве лучше смерти?
Я жил в нужде и больше не хочу.
– И я в ней жил, и сколько мне усердий
И крови стоил капитал – молчу.
Всего по жизни сам я добивался,
И мне не падал с неба миллион.
Но если рубль тебе легко достался,
Тобой цениться мало будет он.
– Ценю… Ведь я мечтал миллионером
Однажды стать. И вот моя стезя –
Сорю теперь деньгами я без меры,
Но страшно то, что больше нет «нельзя».
Нет никаких границ и граней больше.
Курава почесал высокий лоб,
И так сказал:
– Богатство – это ноша,
Которую не взять с собою в гроб.
Купюрами стираются морали.
Я в девяностых жил и видел, как
Вопросы о деньгах стрельбой решали.
В лихие годы был такой лайфхак.
Но главное, браток, совсем не это.
Велосипед я не изобрету:
Твори добро, ведь звонкою монетой
Нельзя заполнить в жизни пустоту.
- Твори добро… - словам Куравы вторил
Гордей, их словно пробуя на вкус.
И тут же вспомнил он о договоре
С Гаджинном – дорог может быть иску́с.
Гордей смотрел в чернеющие дали.
Скучали у причала катера.
– Мы хорошо с тобою поболтали,
А мне, Гордей, уже идти пора.
– Так вы не остаётесь здесь, на яхте?
– Нет. Я арендодатель – «дашь на дашь».
– Ну, что же, Константин. Тогда прощайте.
– Прощай. А разговор ты помни наш.
Когда последний гость на яхту прибыл,
Сигнал отправки звонко прозвучал.
И «Granda» гордо белоснежной глыбой
Покинула свой каменный причал.
2.
В банкетном зале яхты было шумно:
Сквозь музыку гремели голоса.
Известный шоумен в белье ажурном
На барной стойке озорно плясал.
В серебряных штанах и белой блузе
В ладоши хлопал, весело козля,
Миниатюрный кутюрье-французик
И часто восторгался: «О-ля-ля!»
Чуть позади в трусах и красных берцах
Плясал канадский нефтяной магнат,
А рядом с ним два авто-бога немца
И худосочный жёлтый азиат.
В той общей вакханалии резвились
Арабский принц, из Штатов конгрессмен,
Поляк-ретейлер, винодел-бразилец
И крупный итальянский бизнесмен.
Гордей же в комбинации и туфлях
На тонких невысоких каблуках
Стоял поодаль. Пальцы в туфлях пухли
И полыхал румянец на щеках.
Разглядывая бесноватых лица,
Никак не мог понять он – почему
В кругу «своих» хотел он веселиться,
Да только вот не весело ему.
Он также, как они, богат, всесилен,
Принадлежит их миру. Отчего ж
Гордея эти люди так бесили,
А иногда от них бросало в дрожь?
«Месье Гордей, пора задать всем жару!» -
Картаво кутюрье проворковал,
И в сторону винтажной стойки бара
Холёной белой ручкой указал.
Гордей тряхнул тяжёлой головою,
Хромая прошагал через танцпол.
Всех одарив улыбкою кривою,
Вскарабкался на красный барный стол.
А гости веселы, неугомонны,
До зрелищ ненасытны и жадны.
По истине – приспешники мамоны!
Порочные до самой глубины!
«Come on! Come on!» - кричали гости бойко.
«Ale! Ale!» - горланили взахлёб.
Глаза Гордея пеленою тонкой
Заволокло. Испариною лоб
Его покрылся. Литин пошатнулся.