— Буду, коли угостишь.
Глафира замерла. И, уже зная, кого так опрометчиво впустила среди ночи в дом, испуганно обернулась, привстала.
— Ты?!
На пороге стоял Емельян.
Глафира потянула одеяло к подбородку, еле слышно, удивленно, растерянно вымолвила:
— Пришел?..
Видимо, рабская покорность и страх перед этим человеком все время продолжали в ней жить. Неожиданное появление Емельяна парализовало ее волю. Глафира сжалась, оцепенела.
— Не ждала? — пропек ее взглядом Емельян. Он успел заметить сложенную на стуле одежду девочки-подростка, почуял чужой мужской дух. — Так-то супружескую верность блюдешь? — Зло выдохнул: — У-у, сука! — Поднял кулак, шагнул к ней. И вдруг оторопел, наткнувшись на зыбку. — А это что?..
Глафира увидела, как Емельян хищно навис над ее Николкой, протянул к нему руки. Услышала:
— Вот это любовь! С сосунком приняла? Ну-ка, поглядим...
Он сгреб маленький сверток одной рукой, приподнял.
— Не тронь! — закричала она, рванувшись к Емельяну.
Емельян уронил дитя в зыбку, а оно заголосило, зашлось в плаче. Глафира подхватила его на руки, прижала к груди, вскинула голову.
— Мой это сын! Мой! — бросила в лицо Емельяну. И, не стесняясь, обнажила грудь, дала ее все еще всхлипывающему малышу. — Моя ягодка, мое зернышко дорогое, — запричитала над ним.
— Твой? — с трудом вымолвил Емельян. — Выродила?.. — Любовь, ненависть, ревность, гнев — все эти чувства разом взбунтовались в нем. — Убью-у! — прохрипел он, двинувшись к Глафире.
А с печи широко раскрытыми глазами смотрела на них Люда.
— Мама, мамочка, — беззвучно шептала она побелевшими губами.
Но Глафира уже овладела собой. Прижимая к себе дитя, предупредила:
— Не подходи! Добром прошу — не подходи!
Решительность Глафиры привела в замешательство Емельяна, а девочка помогла побороть сковывавший ее страх. Она спрыгнула с печи, стала рядом с неродной матерью — тонкая, хрупкая.
Емельян вдруг сник, сел за стол, обхватил голову руками, замычал, как от нестерпимой боли.
Нескладно сложилась Емелькина жизнь после того, как он бежал из Крутого Яра. Год бродяжничал. Связался с такими же — кто от возмездия скрывался. Засыпались на спекуляции. Три года отсидел — сапоги тачал.
Он любил Глафиру. Помнил о ней. Но любил по-своему, не видя в ней человека. И вспоминал лишь ее тело — тугое, упругое. О нем тосковал.
После освобождения направили его к месту жительства. Волей-неволей пришлось возвращаться. Емельян даже обрадовался этому. Да, видно, преждевременно. Не ждала его Глафира. Похорошела, расцвела, а не для него. Вон стоит — едва прикрытая ночной рубашкой, но уже недоступная, чужая. И дитя на руках держит. Свое дитя. Значит, не она тому виной...
Емельян застонал, заскрежетал зубами.
— Чего уселись? — исподлобья глядя на него, осмелев заговорила Люда. — Уходите. Не то вот папка придет...
Емельян снова налился злобой.
— А ну, выметайтесь отседова! — загремел на весь дом.
— Не задержимся, — с достоинством отозвалась Глафира, — девайся, детка, — сказала Люде. И сама накинула платье, потеплей завернула дитя.
Емельян подхватился, распахнул окно на улицу, с остервенением стал выбрасывать Глафирины пожитки.
От двери Глафира глянула на беснующегося Емельяна, и будто жалость к нему шевельнулась в груди, но она подавила в себе это чувство.
— Идем, детка. Идем, — легонько подтолкнула к выходу прижавшуюся к ней девочку. И уже без сожаления, не оглядываясь, вышла, навсегда покидая чужой теперь для нее дом.
6
В депо Тимофей увидел начальника политотдела отделения дороги Клима Дорохова, еще издали заговорил:
— На ловца и зверь бежит.
— Это я-то зверь? — добродушно загудел Дорохов. Он был все таким же, каким его прежде знал Тимофей — немногословным, внешне медлительным. Только будто еще шире стал в плечах бывший матрос. Синяя тужурка едва сходилась на его могучей груди. Пожал руку Тимофея. — Располагайся, — пригласил его, усаживаясь на верстак. — Как съездили?
Тимофей поставил сундучок, не спеша достал папиросы, протянул Дорохову.
— «Гвоздики» тянешь?
— Покрепче других, — отозвался Тимофей.
— Ну, давай, — Дорохов потянулся к пачке. — Закурим, чтоб дома не журились.
— Спрашиваешь, как съездили? — заговорил Тимофей, искоса поглядывая на собеседника, словно изучая его. — Неплохо съездили. Можно сказать — хорошо.
— Еще бы. Дед у тебя — настоящий профессор.
— Таких механиков поискать, — охотно согласился Тимофей. — Есть чему поучиться.